Город О'фаушель. Солнце методично выжигало из него жизнь. Камень мостовой раскалился настолько, что воздух над ним дрожал, искажая перспективу длинных, одинаковых улиц. Жара стояла плотная, сухая, пыльная и пахнущая старой известкой. В этом городе глазу не за что было зацепиться: бесконечная череда серого песчаника и выцветшей черепицы сливалась в однообразное полотно.

Снежные шапки гор на горизонте выглядели издевательством. От них веяло недосягаемым холодом, в то время как внизу черепичные крыши, кажется, вот-вот начнут дымиться. Улицы с жилыми домами пустели: редкие фигуры людей жались к стенам, двигаясь медленно, преодолевая сопротивление густой, горячей ваты.

Ближе к центру города гул сотен голосов спрессовывался в монотонный фон, который уже никто не замечал. Светлая брусчатка почти исчезла под ногами, скрываясь за мельтешением пыльных подолов и стоптанных башмаков. Люди двигались по инерции, механически уклоняясь от столкновений, — для них эта давка была обыденностью и лишь неизбежной частью маршрута.

В этой части города навесы отбрасывали тени, в которых безуспешно укрывались торговцы всячиной. Духоту здесь разбавлял запах запрелой ткани и тлеющих углей, с которых вот-вот снимут чуть передержанную говядину. Поодаль стены зданий расступались шире, ритм толпы менялся: оттуда доносились выкрики, слишком резкие для обычного торга, намекающие на зрелище, ради которого стоит замедлить шаг.

Закрытый двор, уходящие вверх столбы дыма из жаровен. Грубый, рассохшийся брус перекладины. Три пеньковые петли застыли в неподвижном воздухе, как строительные отвесы. Внизу, в золотистом облаке поднятой пыли, сбилась плотная стена из людских спин.

«Веселые казни» — так окрестила это действо детвора, снующая между ног зевак. Для города это стало досугом, способом убить время, когда жара плавит мозги и работать нет сил. Едва отличимое от цирковой программы, событие пропускало через себя сотни человек: рабы, воры, пленники сменяли друг друга на помосте с монотонностью часового механизма.

Она стояла третьей от ступеней. Светлые волосы, слипшиеся от пота и дорожной пыли, выбились из небрежного узла, прилипая к вискам. Темная, грубая туника висела на ней мешком, скрывая худобу, а на щеке темнело пятно — то ли грязь, то ли запекшаяся кровь.

В её осанке проглядывала тяжелая усталость. Девушка не смотрела на раскачивающиеся петли и не реагировала на гул толпы. Она смотрела в спину стоящего впереди, дожидаясь, когда наконец будет позволен шаг к краю помоста с тем же безучастным видом, с каким стоят в очереди за водой.

Вокруг бушевал балаган. Зевали старики, играли дети, жующие сладости, некоторые скользили по толпе равнодушными взглядами — для них она просто единица в бесконечном потоке — «Гляди, сейчас!», безымянная цифра в счете, которая исчезнет через минуту, уступив место следующей.

— Поднимайтесь! — хриплый бас ударил по перепонкам, принуждая ноги к механическому подчинению.

Человек на помосте широко раскинул руки, словно сцена принадлежала ему одному. Этот жест выглядел издевательски гостеприимным: он обнимал и гудящую толпу внизу, и временно пустые петли за своей спиной. Тяжелая ткань балахона, перетянутая множеством грубых ремней, казалась невыносимой в этом пекле, но фигура стояла монументально, игнорируя стекающий по лысому черепу пот. Тень от нависших надбровных дуг надежно прятала глаза, оставляя видимым лишь жесткий провал рта, утонувший в густой рыжей бороде.

Для неё этот окрик прозвучал не приговором, а разрешением закончить затянувшуюся смену. Ноги сами оторвались от земли, повинуясь чужой воле. Рассохшиеся ступени жалобно скрипнули под весом, но подъем дался с удивительной легкостью — тело словно само стремилось вверх, прочь от раскаленного камня площади.

В голове лениво шевельнулась мысль об удаче. Оказаться в первой тройке — это была своего рода привилегия. Не придется стоять часами в этом липком аду, чувствуя, как солнце медленно выпаривает рассудок, и глотать пыль, поднятую сотнями чужих смертей.

Едва подошвы коснулись досок помоста, снизу ударила плотная, почти осязаемая волна звука. Толпа выдохнула восторг единым, жадным легким, и этот рев завибрировал в диафрагме. Девушка сделала шаг вперед, не глядя под ноги, и вошла в резкую полосу тени от перекладины, которая отсекла слепящее солнце и разделила мир на «до» и «после».

Веревка легла на плечи тяжелым, колючим хомутом. Грубая пенька скребанула по влажной коже, мгновенно вызывая зуд. Короткий, профессиональный рывок — и узел жестко уперся под челюсть, насильно задирая подбородок к небу. Горло перехватило, воздух теперь поступал с трудом; прямо у лица волокна воняли кислым привкусом окислившегося железа.

Сбоку, на периферии зрения, побелели костяшки палача, сжавшие ржавый рычаг. Время растянулось, превратившись в тонкую, звенящую струну. Мир вокруг исчез, сузившись до ожидания единственного звука — лязга механизма, который выбьет доски из-под ног, — момента смерти, что всегда наступает внезапно.

Рычаг подался с сухим, ржавым скрежетом. Опора исчезла мгновенно, оставив ноги болтаться в пустоте. Желудок подпрыгнул к горлу в коротком миге невесомости, прежде чем мир резко дернулся вверх.

Удар был глухим и коротким. Пенька вгрызлась в плоть, мгновенно перекрыв кислород и превратив крик в сдавленный хрип. Позвоночник отозвался сухим треском, отдавшимся вспышкой боли в затылке. Но затем боль резко отступила.

Рев толпы, зной и запах пота отсекло глухой стеной. Зрение сузилось до одной яркой, пульсирующей точки где-то в вышине, похожей на далекий костер, горящий в непроглядном ничто. Тело еще билось в механических конвульсиях, цепляясь за жизнь, но сознание уже смирилось, проваливаясь в прохладную, ласкающую тишину, где не было ни гравитации, ни запаха, ни мыслей.

Вместо бесконечного падения в никуда тело с глухим, костяным стуком встретило твердь. Удар вышиб остатки воздуха, мгновенно стирая блаженное бездействие. Надругательство над сознанием — резкий, грубый рывок из небытия, словно ведро ледяной воды в лицо после суток без сна.

— Ха-а... — судорожный вдох утопленника прозвучал в тишине животным звуком.

Кислород ворвался в легкие насильно, расправляя их с болезненным хрустом. Рефлексы сработали быстрее разума: пальцы судорожно вцепились в твердую поверхность, сдирая ногти, пытаясь найти точку опоры в этом внезапно вернувшемся мире.

Глаза распахнулись широко, до рези, невидяще уставившись перед собой. По щекам катились крупные слезы — от рефлексов, смешавшихся с эмоциями. Она была жива, и это ощущалось как издевательство.

Ледяной воздух ударил в легкие резче, чем пробуждение. Вокруг сомкнулась абсолютная, глухая тишина, в которой собственное рваное дыхание казалось оглушительным.

Лес нависал плотным сводом. Ветви прогнулись под тяжестью колючего инея, образовав белую клетку, сквозь которую пробивался тревожный багрянец. Низкое светило окрасило снег в тона раскаленного металла, но этот свет был мертвым и не давал тепла. Чуть ниже по склону лениво полз ручей, где ледяная каша перемешивалась с красным заревом, напоминая густую, остывающую медь.

«Добро пожаловать обратно», — сухо констатировал разум.