В последние недели я примечаю за собой доселе невиданную болезнь.

День ко дню, завершив институтские дела, отправляюсь в библиотеку и сажусь в тесное кресло читального зала – благородное древнее место, окруженное древесными панелями. Оно напоминает мне британский джентльменский клуб, только без портрета королевы Виктории. Уставшая женщина средних лет, приятная и неухоженная, обернутая в бурую шаль, приветливо улыбается и выкатывает к столу тележку запыленных книжек. Она уже без слов понимает, что именно нужно, относится к моей миссии с нескрываемым одобрением. На всякий случай, не делюсь с ней своими размышлениями о подноготной бизнеса.

Я перекладываю на стол тяжелые талмуды, вежливо отказываюсь от чая (даже если с лимоном) и погружаюсь в старые документы. В подшивках встречается много всего: свидетельства о рождении и смерти, обрезки региональной многотиражной газеты, рапорты о представлении к наградам, последующих этих наград отзыве. Аккуратно сложены в отдельною папку командировочные квитки Норильлага. Их много.

Фотографии людей – черно-белые, с обскусанными краями. Когда долго смотришь на снимки покойников, то свыкаешься с этой мыслью. И уже кажется, что живые не фотографируются. Где-то в далеких закутках планетарной цивилизации еще есть племена, которые считают камеру дьявольским изобретением. На негатив пленки оно переносит не образ, а душу человека, вверяя ее в руки бесовских сил. В начале прошлого столетия, руководствуясь этой мыслью, добродушные туземцы закололи дротиками не одного оператора.

От Митавского в последние дни разит фурацилином – он им полощет глотку после неудачного столкновения с Ерголиной. Язык уже не кровоточит, но говорить все еще больно. Митавский контактирует с миром жестами, а когда его не понимают – корчит смешные рожи и ухает совой. Меня это забавляет. По сравнению с историями из библиотечных архивов, его ранение – просто пустяк.

Второй день я бьюсь об загадку неизвестного мне покойника. Давно пора бросить, слишком мало вводных. Останки раскопали под деревенькой с романтичным названием Буйничи. Сейчас это даже другая страна. Нижней части черепа нет, но каска цела. И зачем, спрашивается, надевал. На мертвеце не было ни медальона, ни документов – только фотография с испуганным ребенком в пушистой шубке. Он похож на пингвиненка. На развороте надпись: «Лёве три года».

Сегодня Леве, получается, уже перевалило за седьмой десяток. Если он вообще живой. У него должны быть дети, внуки. Очень хотелось его найти. Знакомые Митавского платили исправно, и я уже вошел в детективный раж. Трудно передать восторг, когда в засаленных метриках сороковых вдруг находится ниточка, связывающая прошлое с ныне живущими. Кажется, я уже приобрел зависимость от этого впечатления, что своими руками творю магию. Как бы приоткрываю завесу и достаю из-за нее забытых людей.

Удается, к сожалению, не всегда. На часах было около восьми, немногочисленные посетители читального зала, кряхтя, потащились к выходу. И я тоже захлопнул старый каталог. Ни мальчика, ни его отца, пропавшего в мясорубке Буйничей, найти было невозможно.

– В следующий раз получится, – уверенно говорит библиотекарша, когда я сдаю ей архивы под роспись. Вывожу свою кривую закорючку под перечнем и виновато улыбаюсь в ответ. Да уж, получится.

Метеорологи не обманули. С началом недели в город пришел холодный фронт. Под козырьком библиотеки, где коротают время стареющие профессора, набралась мутная лужа. Я раскрываю зонт, но толку от него немного. Косые капли все равно летят прямо в лицо, не замечая выставленной мною преграды.

У входа курят смурные ребята в полицейской форме. Их куртки как будто изнутри надуты воздухом, болоневые штаны все в темных пятнах. Я прохожу мимо, демонстративно игнорируя существование слуг правопорядка. Это негласный общественный договор – не смотреть пристально, не изучать и тем более не улыбаться. Так проще, расходимся, будто друг друга не видим. Абсолютно нормальное взаимоотношение, как между соседями по коммуналке – без злобы и тем более любви.

– Молодой человек, – зовет один из полицейских. Я не вздрагиваю и тем более не озираюсь. Даже не задумываюсь, что это может быть как-то связано со мной. Просто иду своей дорогой, пропуская зычный голос мимо ушей. – Молодой человек, я к вам обращаюсь.

Они настигают меня на лестнице, когда я пытаюсь переступить воду, обильно налитую на растрескавшийся гранит. Все происходит в целом вежливо, меня аккуратно берут за предплечье и поворачивают, как стакан. На уставших лицах ментов нет ничего, что бы вызвало брезгливость. Работа так себе, но и ее кто-то должен делать, верно?

Менты представляются быстрыми скороговорками, вряд ли я бы что-то из этого запомнил. Один сержант, другой прапорщик. У обоих лица-маски, характерная черта замерзших и уставших.

– Давайте документы проверим? – просит тот, что постарше, вытирая со лба нанесенную воду. – Да не здесь, под крышей.

Поднимаемся назад. Я протягиваю прапорщику паспорт и студенческий билет. Он листает розоватые страницы, бросает взгляд то на меня, то на документы. Что-то проговаривает про себя, а я мнусь. Не знаю, куда девать руки, когда разговариваешь с властью.

– Регистрация, – говорит прапорщик и выжидающе смотрит на меня.

– Я недавно в городе. Не успел.

– Закон о регистрационном учете для всех един, – назидательно выпаливает прапорщик. Видно, что эту фразу он использует часто, и этот шаблон ему порядком наскучил. – И штраф тоже. Понимаете?

– Представляю.

Мент аккуратно стряхивает с моего паспорта влагу и убирает его в свой карман.

– Тогда пойдемте выяснять.

– Я на автобус опоздаю…

– Это бывает. Не беспокойтесь, надолго не задержим. Иоаким...

Двое в форме ведут меня за угол библиотеки, где дожидается машина – белесый военный внедорожник. Уродливая лупоглазая коробчонка прямиком из прошлого века, она призывно мигает синей люстрой. За рулем сидит еще один человек – смешной, как и его транспорт. Видя нас, он спешно заталкивает в рот остатки бутерброда.

Почему-то мы проходим мимо. Менты останавливают меня у неприметного «зубила» – тачки колера «мокрый асфальт». Я думал, что такие уже давно гниют по помойкам. Ее будто вынули из старого сериала или книжки некогда подававшего надежды писателя-нацбола. И то, и это было уже непозволительно давно.

– Руки на крышу, пожалуйста.

– Не понял, – тупо отвечаю я.

– Не усложняйте. Руки на крышу, ноги расставить. Рюкзак снять.

Я отдаю рюкзак сержанту, а сам выполняю унизительное требование. Крыша автомобиля холодная и бугристая – вся в мелких точках и сколах. Руки прапорщика лениво хлопают меня по карманам куртки и брюк. Он требует показать телефон и ключи. С некоторым разочарованием мне возвращают выпотрошенный рюкзак и открывают пассажирскую дверь «зубила».

– Присаживайтесь. А регистрацию сделайте, пожалуйста.

– А паспорт?

– Не беспокойтесь ни о чем, – прапорщик вымученно улыбается и хлопает дверью, как только я усаживаю свое промокшее тело на сидушку. Елочка на зеркале заднего вида разит ненастоящей свежестью. На торпедо криво висят три иконки, а на бардачке какой-то ребенок много лет назад оставил наклейки с покемонами. Чермандер оптимистичен, а бульбазавр, кажется, сейчас заплачет.

Водитель тарантаса опускает стекло и принимает из рук прапорщика мой паспорт. Со своей стороны. Он не пристегнут.

– Спасибо, бойцы, хорошего дня.

– Хороший он утром был...

Мы остаемся наедине: я и этот странный тип за рулем. На первый взгляд, ему около тридцати лет. Некрупный совсем человек: мы с ним примерно одинакового роста. Он немного шире в плечах, но без радикального культуризма. Длинный нос, пепельно-рыжий полубокс, выдающаяся челюсть. Обширные мешки под глазами. Он облачен в простые джинсы и кожаную куртку, застегнутую до груди. Из-под нее выглядывает свитер с игривым орнаментом: олени бегут по геометрическим фигурам, всяким ромбам и квадратам. Так сразу и не определишь, полицейский или бандит. Наверное, всего понемногу.

Водитель погружается в чтение моего ФИО. Я сижу, будто подмороженный. Кроссовок, как я и боялся, набрал жижи и теперь издает натуральную вонь. С волос капает. Не спрашивая, рыжеватый щелкает тумблером. Печка запускается с воем, тянет тепло.

– Иоаким. Странное имя. Еврей что ли?

– А вы как-то по особому относитесь к евреям? – собрав смелость, язвлю я. Но водитель пропускает это мимо ушей.

– Да нет. Просто интересно. Пытаюсь завести доверительный разговор.

Пролистав книжечку и особо уделив внимание девственно чистой тринадцатой странице, мужчина возвращает мне паспорт. По крайней мере, это больше не рабство. Сидим молча, смотрим, как полицейский УАЗ, подпрыгивая на ухабах, проезжает мимо и сливается с транспортным потоком где-то на подступах к проспекту.

– Если вы на колесах, то может до дома меня подбросите? – предлагаю я без особой надежды.

– Прости, дела. С тобой закончу и дальше поеду.

Водитель достает с заднего сиденья черную папку с блестящей застежкой. В ней лежат стопочки каких-то документов с гербовыми печатями. Точно мент. Извлекая бумажку, он говорит – вкрадчиво, прямо как учитель:

– Заявление на тебя есть. Объемное такое, на ряд статей. Ука эрэф. 137 – нарушение частной жизни. 119, пункт первый – угроза нанесения тяжкого вредя здоровью. Кстати, если ты все-таки еврей, то второй пункт тоже можно – там про мотивы религиозной и национальной ненависти. Ну и так, для полной красоты еще есть 282 – в части про унижение человеческого достоинства. Комментарии и пожелания приветствуются, вопли типа «это не я» не особо. О чем речь идет понимаем?

– Приблизительно, – вспоминаю, как Митавский хватает Ерголину за плечи, а она стоит ни живая ни мертвая. Надо будет ему позвонить. – Бумага не передает неоднозначности ситуации…

– Я тоже так думаю. Веришь?

Водитель впервые поворачивается ко мне и отстукивает по рулю знакомую мелодию. Что-то вроде песни «Клуба Микки Мауса». У него мутные глаза. Рыбьи, что ли. Когда рыба долго лежит на суше, с крючком в пульсирующих жабрах, ее взгляд покрывается серебряной коростой. Мне кажется, что это взгляд безнадежности.

– Простите, – говорю. – Не знаю, как вас зовут. Вы же вроде должны представляться?

– Если это задержание, то должен, но не хотелось бы до этого доводить. Надеюсь, нам хватит простой беседы?

Только сейчас я, кажется, что-то понял. Выкинув вперед затекшие ноги, я наклоняюсь, принимая более раскрепощенное положение.

– Вы ее знакомый. Или родственник. Поэтому не верите, что написанное правда.

– Скажем так, – рыжий немного раздражен, это видно по уголкам рта. Они стремятся вниз. – знаю, что истец склонна преувеличивать угрозу. Я не большой фанат ставить себе палочки по успеваемости в ущерб людям. Ладно бы подлецам, но ты на такого не похож. Пока что. Будет плохо, если эта бумажка пойдет дальше и обеспечит тебе тюремный срок.

– А она может?..

– Бывает всякое – если попадется прыткий и безжалостный прокурор. Но в этот раз все-таки свезло. Вспышка учебная.

Мент складывает лист пополам, потом еще раз, и рвет его – аккуратно, отточенным движением. Протягивает мне измятое конфетти.

– Сувенир на долгую память. И пища к размышлению. Быть может, убережет тебя от новых проблем.

– Типа свободен?

– Типа, – передразнивает мент. – Амнистия. В следующий раз ее может не быть. Беги, живи.

Напоследок я, уже ступив на бордюр, зачем-то спрашиваю:

– Простите, а у вас в родне не было людей по имени Лёва? В смысле Лев. Дед, может… Или отец?

– Дверью не хлопай.

«Восьмерка» громко ухает глушителем – напоминает выстрелы. Я распихиваю по карманам порванное заявление Ерголиной.

– Вот так Проказа. Без ножа ножом… – печально констатирую я, раскручивая в пальцах обмылок телефона. Звоню Митавскому, но в ответ получаю только частые гудки. Надеюсь, у него все в порядке. Может, рыжий сейчас поехал как раз по его душу и тоже будет пугать неокрепший юношеский ум бумажками. Они, как известно, имеют над сознанием какую-то необъяснимую власть.

«Аппарат абонента выключен», информирует меня учтивый робот. Из-за дождя и тяжелых облаков сотовая связь потрескивает, как будто связываешься с чем-то потусторонним. Я отбиваю Митавскому сообщение. Два простых слова: «не ссы». Этого, как мне кажется, должно хватить для объяснения всего на свете. С другой стороны, может, он и так знает, какие друзья все это время прятались у Ерголиной за спиной.

От мокрости мира я буквально сжимаюсь, как ёж. Безнадежно прячусь в свою куртку и бреду назад. Зонт качается под рукой на веревочке, обхватывающей запястье. Открывать его сейчас – разве что из принципа, я уже и без того насыщен водой и, может быть, даже заболел. Дорога ведет меня через сквер с огромным бюстом какого-то партийного номенклатурщика. Важная, должно быть, была шишка, если после смерти ему изготовили такую огромную бронзовую голову. Она возвышается на аккуратном бетонном постаменте, размером с меня или самую малость поменьше. Колоссальная башка неизвестного, уши – натурально слоновьи.

Скверик в свое время облюбовала местная панкота, поэтому здесь всегда в достатке было пустой стеклотары. А вот таблички с именем номенклатурщика не было – ее, должно быть, утащили и сдали на цветмет. Слышал, что одно время это было весьма распространенным явлением. Я подхожу ближе к голове и всматриваюсь в пустые глаза и мощные ноздри. Кто ты такой?

– Это Муссолини.

Я оборачиваюсь. На скамейке, сокрытой от дороги диким пышным кустом, сидит Бутанов. Копченый, как его тогда обозвала Ерголина. Он накрыт от дождя матерчатой плащ-палаткой (неужели он всерьез так ходит по улицам?). В руке – мерзавчик коньяка. Чисто колдырская тема. Бутанов делает глоток: маленький, словно цедит горячий чай.

– Невозможно, – спокойно отвечаю я. Вряд ли после произошедшего меня можно удивить еще одной странной встречей.

– Почему?

– Потому что памятник Муссолини в нашем городе – почти то же самое, что памятник Гитлеру или Усаме бен Ладену. Нереалистичная вещь.

– Тем не менее, он здесь, – пожимает плечами Бутанов. – Посмотри на этот профиль, на подбородок. Да даже на надбровные дуги. Могучее лицо, такое сразу запоминается. В жизни он, конечно, был совсем другой.

Когда Бутанов встает со скамейки, то задевает берцой свою торбу. Она звенит десятком склянок. У Копченого там целая батарея дешевого алкоголя. Неизвестно, сколько он уже выпил и сколько еще намерен забросить в себя этим вечером. Он и мне протягивает стакан с опасным варевом, но я отказываюсь.

– История любит такие вот сюжеты. В двадцать четвертом Италия стала одной из первых стран, которая признала СССР. Несмотря на то, что Муссолини уже тогда был известен как ярый антикоммунист, он легитимизировал красных в Москве. В качестве жеста благодарности ему воздвигли прижизненный монумент – тут, подальше от людских глаз. Вроде как и приметили Дуче, а вроде как и спрятали в захудалом сквере, где его никто не найдет. Единственного во всей стране.

– А где-то в Италии сейчас стоит памятник Ленину, построенный фашистами?

– Не исключено. Но скорее уж тогда Николаю Иорданскому…

Копченый снова отпивает из маленького стаканчика коньяк и довольно причмокивает. Выглядит это слегка неприятно.

– Что вы тут делаете? – спрашиваю. – В такую погоду. В такое время.

– Жажда замучила. Бесконечная жажда. Моему организму нужна жидкость. Я вырос в месте, где совсем нет воды. Ни рек, ни озер, даже лужи. Поэтому мне все время хочется пить, – пространно объяснил Бутанов одним лихим ходом кадыка осушил емкость.

– Это не ваши слова. Они из книжки какой-то.

– Да. Но объяснение хорошее. Точно не будешь?

– Не имею привычки.

– У меня много.

В доказательство этого Бутанов извлекает из торбы еще коньячный стакан, накрытый сверху золотистой фольгой. И еще. И еще. Распихивает по карманам своего плаща. Видимо, чтобы лишний раз не ходить туда-сюда.

– Люблю этого истукана, – признается он. – Навещаю его иногда, чтобы он не скучал. Каждый раз, когда уезжаю из города надолго, думаю: как он там? Может, уже снесли. К счастью, о нем никто не вспоминает. Скорее всего, простоит еще сто лет незамеченным.

– Я сначала подумал, что это какой-нибудь герой революции. Партийный деятель или министр сельского хозяйства.

– Все так думают. Поэтому он и в безопасности, почти в самом городском центре. У всех на виду.

Может, Бутанов шутил тогда. Водил меня за нос, молодого и глупого. Но под дождем огромная голова и правда начала напоминать мне итальянского Дуче. Даже несмотря на то, что поверить в ее существование было решительно никак невозможно.

– Можно задать еще один нескромный вопрос? – спрашиваю я.

– Давай.

– Вы умеете грузовики водить?

Это я вспоминаю ту фотографию, которую мне показывал Митавский. Копченый ухмыляется:

– Да. И танки тоже. Между бронетехникой и философией древних стоиков очень много схожих черт. Будь подобен скале: волны беспрестанно разбиваются о нее, она же стоит недвижимо, и вокруг нее стихают взволнованные воды. Это Марк Аврелий, если что.

– А людей убивали?

– Не знаю. Противников точно. Людей – не уверен.

– Понял.

Бутанов достает портсигар. В нем лежат, как патрончики, несколько самокруток. Я представляю, как этот бородатый пьяный монстр по утрам аккуратно скручивает сигаретки своими огромными лапами. Это происходит интимно и нежно, как если бы он играл со щенком. Самокрутки сразу намокают, через тонкую бумагу просвечивает коричневая внутренность.

– Я в первый раз вижу человека, который пришел с настоящей войны, – признаюсь я. – Это неожиданное чувство.

– Не ври себе. Нас много вокруг. Мы как майянские боги Апухи. Иногда я еду в метро и встречаюсь глазами с людьми, которые были в соседнем взводе. Или роте. Да даже просто однажды попались на глаза где-нибудь на передке. Там. По ту сторону водораздела. Мы друг друга узнаем. А вы продолжаете думать, что нас нет. Ну и пусть, если вам так комфортнее.

Тут Копченый загадочно улыбнулся, и меня даже кинуло от его мимики в дрожь. Этот человек сейчас совсем не шутит.

– Вы представляете для нас какую-то опасность?

– Навряд ли. Не большую, чем бомжи или бродячие собаки. Хотя есть оригиналы, которые считают, что мы приносим беды. Но это что-то из разряда мистики, в которую нормальным людям верить никакого резона нет. Ты же не веришь в канализационных крокодилов или монгольского червя Олгой-Хорхоя, который жрет людей в пустыне Гоби?

У Бутанова нет во взгляде рыбьего. Это странно – именно у него я и ожидал бы увидеть это жуткое остекление. Интересно, что же все-таки с ним случиться после ерголинского проклятья? Когда оно настигнет его? А меня?

– Я, наверное, не хочу с вами говорить. Пойду? Можно? – зачем-то спрашиваю я, хотя Бутанов меня не держит. Мое появление для него – маленькая неприятность, заноза в заднице. Он наверняка хотел побыть наедине со своей стеклянной армией, а тут какой-то шкет. Со своими глупостями. И мне эта встреча тоже была совсем не нужна. Она странная, потому что оказалась последствием такой же странности. Небылицы, как бисер, нанизываются на нитку, чтобы потом петлей повиснуть на моей многострадальной шее.

– Не попадайся больше, – говорит Бутанов и стучит двумя пальцами себе по плечу. Выходит, он видел из своего секретного места, как меня волочили куда-то менты. Неприятно. Хотя я уверен, что он никому и никогда не расскажет – если и я промолчу о том, что теперь знаю.

*

Я чудом успеваю на автобус – не свой. Другой, похожий, с измятой дырявой гармошкой, с которой внутрь просачивается дождевая вода. Прячусь на любимом месте у окна, вытираю волосы футболкой. Никто не смотрит – я снимаю кроссовок, выжимаю дурной склизкий носок. Снова звоню Митавскому и снова безуспешно. Бросаю это занятие. Будет свободен, тогда и наберет. В конце концов, есть кому пробить тревогу о пропаже. Без меня.

Маршрут пролегает окольными тропами. Из окна я наблюдаю районы, которые никогда до сего не видывал. Они однотипные: с идентичными красно-белыми многоэтажками, угрожающе стоящими в рядок, как косточки. Я ни о чем не думаю – есть такое состояние тотальной чистоты. Просто пялюсь, прислушиваюсь к рокоту мотора и вроде как даже сливаюсь с ним. Как растение, комнатный кактус, поставленный на окошко.

Когда добрался до кампуса, было уже близко к полуночи. В сентябре темнеет поздно, но быстро. Фонари лишь немного разгоняют это странную густую мрачность, нависающую над нашими общежитиями. Мне кажется, что я слышу где-то наверху бренчание гитары и пьяные вопли – вроде бы песни, но от которых мало что осталось. Хороший аккомпанемент. Хотел бы я подвести к этому дню какой-то вывод покрасивше: что-то про свободу, про ответственность, войну и мир, худой, но все-таки. Да ничего в тот момент в голову не шло. Помню, что тело чесалось, потому что вымокло. Как после речки.

Это потом уже, когда все осмыслится, уложится по полочкам, я пойму, что Бутанов – это демон. Или еще какая-то сила, не разбираюсь. Ну типа как у Булгакова. Или вроде черной кошки. Нет другого объяснения его природе. И тому, что он все-таки приносит несчастье.

Я уже норовил зайти в корпус и искал ключи. Тут это случилось. Раздался глухой свист, треск, металлическое сжатие. «Дыр бул щил» – закричали стоявшие под окнами общежития студенческие велосипеды. «Убещур» – лязгнули цепи. Под ноги мне прилетел блестящий оранжевый катафот. От неожиданного грохота я присел и схватился за голову. Показалось, что наступила та самая война. Копченый ее принес с собой.

Мне потребовалось какое-то время, чтобы ожить. Обернувшись, я увидел на месте стихийной стоянки великов стальную кашу. Они лежали, сиротливые, друг на дружке, с погнутыми колесами и рулями, закрученными в узлы. В паре метров от этого бардака одиноко стоял ботинок. Он словно всегда там был. Потом мне объясняли, что при ударе об землю не то что обувь – другие предметы гардероба бывает слетают. Так работает физика.

Я медленно спустился к раскрывшемуся перед взором месту катастрофы. Велосипеды, со всеми своими трубочками, спицами, болтиками, отдаленно напоминали лесной сор – только из мира алюминиевых огурцов и брезентовых полей. Посередь всего этого, запрокинув головку и раскидав переломанные ручки, лежало тело. От удара футболка сбилась куда-то вбок, обнажив бледный плоский живот. Волосы, светлые, с черными концами, были подняты дыбом. Под дождем они мгновенно намокли, и теперь свисали с металлолома болотной тиной. Обхожу на почтительном расстоянии и вижу ее лицо. Глаза нараспашку. Один смотрит на меня, другой уполз куда-то под глазницу, словно ударом его развернуло вовнутрь. Радужка выглядывает из-под ресницы совсем чуть-чуть. Большой и красный рот разлеплен, к губам прилипли осколки зубов. Язык – огромный, пухлый, как у утопленницы.

– Эй, – зачем-то говорю я и касаюсь ее плеча. Оно острое, как у подростка. Такие же еще детские грудки под футболкой. Сколько ей? Семнадцать, как мне?

Я вижу, как дождевые капли бьются о глазные яблоки, как они набираются во рту. Надо что-то делать. Звонить кому-то. Действовать. И без того плохо освященный мир совсем тускнеет. Я не выдерживаю, подступивший откуда-то из желудка комок мерзости вырывается наружу.

В последние недели я примечаю за собой доселе невиданную болезнь. Все, окружающее меня – либо уже прах, либо стремится поскорее им стать.