«Странно», – подумал я. «В высшей степени странно видеть храм, у которого нет храмовых врат». Когда наша троица подошла ко входу в культовое место, церковь показалась очень печальной. Прямо как скелет, с которого уже давно сглодали все мясо.

В прореху входа, где столетиями должны стоять чугунные ворота, было видно все самое интимное: обвалившийся свод, каменные полукружия и черные силуэты на стенах. Святые, как тени города Хиросима, все еще присутствовали в этом месте, несмотря на его гибель. Затем и были нужны врата – чтобы отделять мирское от божьей реальности. Церковь ведь, как известно, практически портал куда-то на небо. Если никакую мембрану между мирами не поставить, то очень скоро наше сущее все собою замызгает.

Любуясь и думая, я замер у входа в церковь. Хассо это не понравилось. Я почувствовал, как он тычет мне между лопаток своим холодным пистолетом.

– Ну? Давай, бегом-бегом, по холодку.

– Как можно, не перекрестившись?

Хассо хмыкнул, но пистолет от моей спины убрал. Позабавило его, наверное, что я немного борзый. Если честно, и меня тоже. До последнего страшился, что проявлю себя в непривычной ситуации трусом. И хоть внутри у меня бушевало истерическое чувство, но внешне я как-то мог удержать человеческий вид. И даже голос дрожал не сильно – словно просто немного замерз.

Подумал: я горд тобой, латышский стрелок.

– Иоаким, не паясничай, – приказала Юдифь. – Перед кем позируешь? Тут только мы и несколько сотен мертвецов.

– Нет, это хорошо. – внезапно бросил Хассо. – Это необычно. Пускай будет, как он хочет, Я его даже перекрещу.

Так мы и познакомились. До того ведь Хассо знал меня только как спину в старой куртке с чужого плеча. А я его – только как немного надменный хриплый голос. Теперь он встал передо мной, быстро измерил туловище щепотью, а также заглянул в глаза. Вместо лица у Хассо была человечья маска.

В рассказах Косого он представлялся прекрасным принцем, эдакой городской фигурой, в которой острый ум сочетался с вежливостью и манерами. Но за месяц в бегах лицо очень сильно упростилось. Во-первых, потому что кожа стала жесткой, напоминающей корку апельсина. А во-вторых, с момента исчезновения из города Хассо не брился – и теперь был похож на неухоженного калику с жидковатой бородой.

– Доволен? – спросил Хассо, отстраняясь назад, подальше от моего взора.

Мне оставалось только кивнуть и получить обидный поджопник.

– А теперь шуруй.

Не знаю, что уж тут было при советской власти. Ничего, наверное, путного – склад похоронной утвари. Слишком далеко погост оказался от городской шумихи, ни подо что не приспособить. Лет сто назад разогнали всю эту божью паству, и с тех пор стены просто стояли, подтачиваемые ветром. Ветер ведь и вправду задувал очень сильно – из-за пропажи купола церковь превратилась в эдакую трубу, подхватывала наверху воздушную массу и с силой вдувала ее вниз.

Стихия эта меня впечатляла – мы словно оказались посередь урагана. Кричи сколько влезет – а все равно воздух будет громче. В выборе укрытия Хассо был экстравагантен, и поначалу я не увидел в этом смысла. Но беглец все сделал по науке, с фантазией, характерной для голи и разведки.

За иконостасом и истрепавшейся плотной шторой (от катапетасмы тут было одно название) располагался алтарь. Его своды оставались неприкосновенны и даже больше того – облагорожены. Стены подперты рыжими, вмурованными в каменное тело рельсами. Остаток престола превратили в печь с длинной железной трубой, уходящей вверх. Окон не было – так что было душно, мрачно, с рыжим от света керосинки оттенком. С одной стороны бывшего священного места стояла старая кровать, с другой громоздилась поленница с дровами.

Жар был хороший. В принципе, здесь вполне можно жить, если бы не отсутствие самых простых удобств вроде водопровода. Это все сделал не Хассо, тут и думать нечего. Может, этот церковный закуток десятилетия назад сладили для кладбищенского смотрителя. А потом просто оставили без присмотра – а на что тут, если подумать, смотреть? Что воровать? Разве что конфеты с могил, да крашенные яйца в серьезный праздник.

Хассо заставил меня встать у стены, уперевшись лбом в красно-белый кирпич. Последовал краткий, но от того не менее унизительный обыск. Бородатый проверил все карманы, похлопал меня по ногам и корпусу в поисках контрабанды. Телефон в первую очередь отобрал и кнопками громко пощелкал. Удостоверился, что аппарат отключен.

– А это у тебя что?

Я продевал наушники под свитером – чтобы не болтались. Если не слушал музыку, то закидывал их петелькой через шею. Хассо отсоединил провода и долго крутил в руках CD-плеер. Очевидно, узнал, такие артефакты прошлого просто так на улице не встретишь. Дополнительных очков подарок хозяина «Степи» мне точно не прибавлял.

Поразмыслив о своем, Хассо бросил находки на стол. Ничего лишнего не сказал.

– На улицу не ходи, – задумчиво приказал он Юдифи. – Сейчас землерои придут, будут копать часа четыре. Может, дольше. Спешить им все равно некуда. Я выйду – выпью с ними, они это любят.

– Я привезла…

– И сейчас тоже не откажусь.

Юдифь все поняла. Я услышал, как на столешницу опустился стеклянный пузырь. Хассо легко прошуршал по каменной полу, откупорил крышку, звякнул стаканом. Он очень громко пил, я насчитал четыре глотка, а потом могучий вдох. Словно ныряльщик несколько минут провел на глубине и наконец-то дорвался до спасительного кислорода.

– Хочешь, – спросила у него Юдифь. – Бутербродов сделаю? Есть хлеб, колбаса в нарезке. Еще есть кофе.

– Не хочу.

– Ты выглядишь очень голодным...

– Подождет, – отмахнулся Хассо, шмыгнув носом. Водка его раззадорила и придала уверенности. – Сначала с этим разберемся.

«Этот» – в смысле я. Куражась, к моему затылку снова приставили пистолет. По всему выходит, Хассо испытывал. Я был уверен, что стрелять не рискнет. Во-первых, потому что скоро на кладбище появятся лишние уши. Или уже появились – просто себя не обозначили. Во-вторых, это же просто-напросто неэстетично.

А Хассо эстетику любил, это чувствовалось. И порядок тоже, фамилия обязывала.

– Смешной он какой-то.

Юдифь ответила за меня:

– Зато верный. Сейчас это именно то, что нужно. Хассо, милый Хассо, я бы не стала приводить сюда того, в ком не уверена. Мальчик правильный, вопросов не задает.

– Это не от правильности, а по молодой глупости, – меня это возмутило, потому что Хассо был ненамного старше. Тоже мне, выискался знаток всего на свете, херов мудрец. – Но вообще, правильно ты придумала. Юность надо использовать. Как звать?

– Иоаким, – ответила Юдифь.

– Ого, – с уважением ухнул Хассо. – Прямо как отца Девы Марии. Оно видно, по имени и селезень. Что мне делать с тобой, Иоаким? Мм? По всему лучше прямо сейчас увести в лес, да стрельнуть. Грехом больше, грехом меньше, но проблем в будущем точно не будет. Лесок тут страшный, туда никто не суется. Полежишь немного, да и частью этого леса станешь. Землю покормишь. Белок там всяких, ползучих гадов.

Я покачал головой, царапая лоб об кирпичную стену:

– Оно, конечно, можно. Но давай как в анекдоте поступим? Шел царевич по полю, видит – мышка сидит. Хотел он мышку раздавить, а она ему молвит человьечьим голосом: «Не дави меня, я тебе еще пригожусь». Ну, царевич и не стал убивать мышку, положил в карман и дальше пошел.

– Это ты-то мышка? – хмыкнул Хассо.

– Да. Убьешь меня – конца анекдота не узнаешь.

Он засмеялся – не скрываясь и с достоинством. Я тоже улыбнулся, хоть и голову от стенки не отворачивал. Боялся.

– Иоаким. И-о-а-ким. Хорош. Нет, правда. Знаю и люблю таких: бессмертных, пока не случится обратного. Такого, конечно, жизни лишать бездумно нельзя. Меня потом совесть загрызет.

Я вдруг подумал: а ведь правда загрызет. Хассо, получается, совестливый убийца. Сначала загонит человека в гроб – потом раскаивается. И могилку Тишины тоже он наверняка от снега чистит.

– Давайте так поступим, – предложил он. – Молодой человек в подвале посидит, взбодрится, о своем подумает. А ты мне, подруга, расскажешь: кто он, что он. И главное – зачем он. Уговор?

– Заморозить его решил.

– А я водкой угощу. Для сугрева ничего лучше еще не придумали.

– Не пьет он, – вздохнула Юдифь. – Можно я ему шапку дам?

– Да хоть кальсоны, мне то что.

Хассо переключил свое внимание на вожделенный напиток, а девочка натянула мне на уши теплую и очень пушистую шапку. С помпоном – тень от него была большущая, как солнце.

Как будто вторая голова выросла – поменьше, только для хороших жизнерадостных мыслей.

– Вот, так будет лучше, – потом проворковала на ухо испуганно и тихо. – Он тебя испытывает. Надеется, что побежишь. Сиди смирно, и все будет хорошо. Я обещаю.

– Сама то веришь? – прошептал я беззвучно – только губами. Да мне и ответа не требовалось.

Вот и разобрались. Хассо, взявшись за браслеты, толкнул меня к выходу из теплого – назад в шумную аэротрубу. А Юдифь даже не смотрела на нас, полностью погрузившись в лицезрение иконки в углу. Не настоящей, в окладе, а просто иллюстрации, вырванной из какой-то книжки.

Везла меня сюда, и отлично ведь знала, чем все закончится. Укорял я, однако, не ее, а себя. За беспросветную глупость и испарившийся инстинкт самосохранения.

Меня вывели за ширму – вначале Хассо взглянул за нее с театральным интересом, потом пригласил следовать за ним жестом ладони. По правой стороне тянулась узкая галерея, а посередине ее рос траурного вида монумент – большая белая тумба за символической оградой. А в тумбе дверь. Над дверью склонились в почтенной грусти мраморные ангелы. Выпуклые, печальные, с отбитыми носами и тонкими пальцами.

– Подвал. Ага, конечно, – хмыкнул я. – Склеп.

– Усыпальница, – поправил Хассо, как будто между двумя этими вещами была принципиальная разница. – Дворяне Маклаковы тут лежали. Когда-то были главными благодетелями края, строили тут заводы, мост через реку. То давно было, а сейчас саркофаги пусты. Местные, наверное, думали, что именитые трупы с собой на тот свет богатство хотели утащить, типа как древнеегипетские фараоны. Поэтому, как только стало можно, могильник вскрыли и хорошенько там покопались. Не нашли ничего, кроме золотых зубов и обручальных колец.

– Да ты краевед.

– Тут нечего делать. Телевизор был, но я его выбросил. Зря выбросил, потом ходил его искать, но уже не нашел. Посещаю библиотеку, листаю старые газетные подшивки, разгадываю сканворды – скромно отрапортовал он и отворил дверь в склеп. – И моюсь там же, в библиотеке. Осторожно, Иоаким, ступени скользкие.

Хассо пропустил меня вперед и осветил черную лестницу маленьким фонариком на одну светодиодную лампочку – раньше такие дарили детям, чтобы вешать на ключи вместо брелка. И у меня такой был, остался дома, вместе с прочим школьным хламом, пеналом и волшебной ручкой, пишущей невидимыми чернилами. Фонарик хилым светом разогнал подвальную темень, выхватил белый угол саркофага.

Усыпальница барчуков была ледяной – стены в чем-то многолетнем, замерзшем, смолянистом. Богатые оклады для гробов держали, и где-то не удержали, медные позеленевшие буковки. На мраморном полу лежала никому больше ненужная, но очень красивая буква Ять.

Тяжеленные плиты с саркофагов свернуты. Было бы больше света, я бы в них заглянул – вдруг осталось что-то притягательное, но пугающее.

Хассо приказал:

– Вот тут присаживайся.

Я сполз по стене и замер на корточках, проявляя всяческую покорность. И только тут понял, что есть в этом холодильнике еще кто-то третий. Хассо, я и он.

Хотя тут уже больше подходило «оно». Человеческой формы, но неодушевленное. Вначале я разглядел в дальнем углу только пару остроносых ботинок. Затем свет фонаря скользнул выше, показав голубые джинсовые штанины, бессильно разбросанные руки с пальцами, похожими на паучьи лапы.

Наконец, Хассо, выдержав паузу, поднял свой фонарик выше, осветив лицо моего соседа. Я вздохнул и покачал головой.

– Это очень-очень плохо.

– Знаешь его? – не такой реакции Хассо, наверное, ждал. На мгновение он даже растерялся, словно я помешал ему озвучить заранее запланированную эффектную реплику.

– Виделись.

Глаза майора Огарева были полуприкрыты, холодно блестели белки – он как будто боролся со сном. «Смерть очень старит», – мелькнуло у меня в голове. Подтянутое лицо следователя не излучало былой уверенности, потому что все мышцы давно расслабились. Щеки потекли вниз, откуда-то возник до того незаметный второй подбородок. Он свисал снизу налитым и поблескивающим от измороси мешком.

– Очень плохо, – повторил я. – Просто пиздец как нехорошо.

– Если вы знакомы, то так и быть – оставлю вам свет.

Хассо аккуратно положил свой фонарик на разграбленный саркофаг.

– Общайтесь. Только это. Я дверку там наверху прикрою и камнем подопру, – напоследок он добавил с издевательским участием. – Перекрестить тебя еще разок, Иоаким? Помяни, Господи, за упокой неупокойных, духов блуждающих, неспокойных…

Не стал отвечать и даже глаз не поднял. Хассо ушел, громко задвинул черную дверь, и остались мы с Огаревым наедине.

Следак молчал. По понятным причинам. А я почему-то засмеялся, и на душе стало как-то легче. А как иначе – встретил знакомого.

– Простите, – извинился я, продолжая тянуть лыбу. – Просто представил на секунду, что вы живы. Смеху было бы. А вообще несправедливо, конечно. У вас руки свободны, а я вот в наручниках. Как какой-то злодей.

Мертвец не реагировал. Он вообще любил тишину и как вода где-то капает. Капля разобьется об пол – это примерно секунда прошла. А есть ли покойнику хоть какое-то дело до времени?

– Как он вас убил?

Я приподнялся и подошел к Огареву ближе. Наклонился к его лицу так близко, что стали отчетливо видны черные точки на носу. В провале рта – ровные, просто омерзительные искусственные зубы, обутые в виниры. А на макушке уже начинала проступать возрастная лысина. При знакомстве я не мог заметить эту проплешину, потому что Огарев был высокий. Смотреть на него надлежало только снизу вверх. А Хассо это правило отношений с властью не принял.

Точно сверху головы Огарева красовалась красная вмятина. Прилетело ему, должно быть, неожиданно, мощно и «в крысу». Череп внезапно переломился, майор даже не успел что-то сделать. Я сделал такой вывод из его крайней отрешенности.

Несчастный. Теперь совсем нестрашный. Мне вспомнилось, как Огарев стоит напротив морга и витиевато ругается со Стаматиным. Кроют друг друга последними словами, распускают хвосты. Дело уже совсем клонится в драке, а потом они прерываются на перекур. Вот тогда следак на мгновение сбросил эту свою личину, обретя человечность. Совсем ненадолго, меньше секунды.

Люди такие занятные. На меня нахлынуло странное. Детское, смешное чувство мистической тайны с пионерским ужасом. Я говорил с мертвецом – как Пиковую даму из зеркала вызывал. Здесь и сейчас это было абсолютной нормой. Отойдя от Огарева, я толкнул его ногой в размягченный бок. Просто хотел удостовериться, что он не прикидывается.

Майор не упал – в углу некуда было – но немного глубже осел в своей нише и прильнул к расписному гробу почтенной Маклаковой, попечительницы городской школы и госпиталя. Так было написано. При этом его шея неестественно изогнулась. Громкий «щёлк», потом серия звуков потише: захрустели давно пребывавшие без шевеления и намертво вставшие суставы. Мертвец прилег, и я тоже вернулся в свой угол дожидаться приговора. Сначала пытался отсчитывать время, примеряясь к перестуку воды. Капнет – секунда прошла.

И до сотни не досчитал, сбился. Какая по сути разница? Жить спешишь, Ио? Вместо цифр в голову начали приходить всякие мысли: от судьбы родины до чего-то физиологического, сугубо подросткового. Так, наверное, Митавский думает.

Леша Митавский сейчас обедает, с завистью прикинул я. Проснулся в районе полудня, сел курить сигарету, пить кофей, мечтать о своем великом. Даже морду не умыв. А как можно прекрасное что-то выдумать с заспанным еблищем?

Лиза Ерголина в институте – она умная и обязательная, пускай странная. Очень захотелось тоже в институт, глаза ей помозолить, брюки немного попросиживать.

Вот история будет, если меня прикончат здесь, сегодня или уже завтра, а все подумают, что я просто злостный прогульщик. И отчислят из института уже мертвого. А может так это не работает – узнают же как-то, что человек пропал. Не умер, такого слова избегают, а пропал. Ну, типа когда-нибудь найдется.

Стаматин в моем воображении прямо сейчас катался по городу на своем почтенном «зубиле», ругался и искал пропавшего следака. Они не были друзьями, не бывает у ментов друзей, тем более на работе. Их взаимоотношения были гораздо более глубокими.

– Не найдешь, капитан, – пробормотал я и подмигнул нелепо раскорячившемуся трупу, а потом закрыл глаза и некоторое время растворился во внутренних переживаниях. С одной стороны, была себя жалко – тупая такая жалость, как в животе болит. С другой – черт возьми, какую интересную, пусть и бесславную, биографию ты умудрился себе сделать.

Хассо вернулся очень нескоро, к тому моменту фонарик уже давно издох, наступила жгучая темень. В ней было даже лучше. Люди платят страшные деньги за то, чтобы пару часов пролежать в камере депривации – такой закрытой ванночке с солевым раствором. Мне схожее удовольствие досталось совершенно бесплатно. Прочищало мозг круче скипидарной вони.

– Ты там не околел? – спросил тюремщик.

– Не. Все хорошо. Спокойно.

В руках Хассо был телефон. Мой телефон. Прапорщика Юрбекова телефон. Он нещадно жег из него заряд горящим белым экраном – им себе путь и освещал.

– Я включил посмотреть. Тебе звонили трижды. Дважды Косой, век ему здоровья. Один раз номер неизвестный.

Не ожидал такого. Хассо сел рядом со мной, уставился вперед, демонически освещенный сотовым. Задумчиво пожевал язык и указал на Огарева стволом оружия:

– Чо он так скрючился?

– Поссорились, подрались. Я выиграл.

– Хорош, – похвалил меня Хассо. – И сбежать не пытался?

– Как видишь.

– Трупа не испугался…

– А чего его бояться, – бросил я по-простецки. – Живые страшнее. Расстегни, а? Руки сейчас отвалятся.

Потом долго еще тер запястья, превращенные наручниками в бесчувственное отторгнутое мясо. Хассо был спокоен, как даосский монах. Судя по всему, убивать меня он не собирался.

– Хочешь жрать? – спросил он меня слишком обыденно, словно я к нему в гости пришел.

Я кивнул. Хассо протянул мне перемотанный маслянистой салфеткой бутерброд. Хлеб был мокрый, и колбаса тоже прелая. Я принялся методично ее урабатывать, жевать в кашу, как будто от усердия зависело что-то огромное и важное. Как минимум судьба человечества.

– Я тебя, оказывается, немного знаю, – говорил Хассо. – Мы виделись однажды.

– Не припомню, – сказал я с наполненным хлебным мякишем ртом.

Он только плечами пожал:

– Да эт нормально. Ты же тогда спаниелем в кустах блевал. Весь в кровище и желудочном соке, просто жуть. А я тогда из общаги спускался.

Я догадался:

– По парапету?

– Да, по парапету, – легко ответил он. – Там удобно, прямо как по заказу сделано. Архитектор ведь тоже когда-то студентом был, знал, как неудобно к барышням лазать. Всего ему хорошего – два прыжка, два хлопка, и вот ты уже зашел. Или вышел, не привлекая лишнего внимания.

Ну-ну, думал. Конечно, здорово придумано. Для любовников и убийц. Я посмотрел на Хассо без осуждения, потому что на не хватало уже никаких сил. Бутерброд раззадорил, хотелось мяса. Об нем, мягком и разваренном, я думал, сидя с преступником в темном церковном погребе.

Погреб – это от слово «погребенный» же, верно?

Мне правда было интересно, каково это – убивать человека? Спросил, Хассо ответил:

– Как учиться плавать, – и больше разъяснять не стал. Типа предоставил возможность самому додумать, в соответствии с личным опытом.

«Убивать – как учиться плавать. Вначале ничего не понятно, страшно, внизу пустота и безвоздушное пространство. А потом успокоишься, рыпаться перестанешь, и вдруг замечаешь, что вода-то – она на самом деле держит...» Или как-то так.

– Можно вопрос?

– Про неё не надо. Не хочу здесь.

– А про него? – я кивнул в сторону куклы Огарева.

– Жалеешь, что ли? А Юдифь говорила, что ты умный парень, – Хассо зажмурился и почесал рукавом левый глаз. – Брось. Он получил то, что заслужил. Я даже оправдываться не буду – сделал и сделал. Не прибил бы его, так он меня бы точно прикончил. Вот этим вот пистолетом.

Бородатый помахал у меня перед носом черной рукоятью. Оружие обладало воинственным стальным блеском и сошло к нам с экрана, на котором крутят старое военное кино.

– Красивый.

Я же все-таки мальчишка. И всю жизнь мечтал, что у меня тоже будет пистолет – чтобы охотиться на бандитов, как менты из сериала. Обладание смертельным инструментом очень желанно. С возрастом приходит разочарование: оказывается, что за справедливое наказание злодея могут посадить.

– Честные люди с такими не ходят. Это оружие, которое нигде не числится – его вырывают из земли на полях сражений, чистят, латают, а потом отдают злодеям для учинения зла. «Эхо войны» – слыхал про такое? Еще бы не слыхал. Вот и майор тоже пришел ко мне точно не разговаривать. Представляешь, какие дела он в городе творил? Теперь уже больше не будет.

Вспомнил, как Косой говорил о покровителях «Степи». Надежные, как атомная бомба, занимающие серьезные посты и ворочащие такими деньгами, которых я в своей жизни никогда не заработаю, не увижу, даже не представлю. Если верить Хассо, то и Огарев с ними был.

Стаматин об этом тоже знал? Он намекал и подтрунивал над следаком, я помню. Огарев очень злился. Тесно в городе. И стены в квартирах отвратительно тонкие.

– Обидно. Быть кем-то важным в большом городе, а подохнуть в забытой всеми глуши.

– Издержки бизнеса. Наше дело – это вещица с множеством заморочек, – поделился мудростью Хассо. – Он ведь отлично знал, что я просто так не дамся, но дело есть дело, от него не ускользнешь. Все вышло по-честному, как в шахматной партии. Я просто оказался хитрее, поэтому все еще живой. По праву победителя забрал его деньги, его оружие, и даже часы. Швейцарский «Грахам» – это не хуй собачий. Если продать – год можно жить припеваючи. Да… Только где продать? В этой клоаке им цена бросовая.

Ничто так не характеризует человека, как умение разбираться в дорогих вещах и высчитывать их эквивалент в пачках гречки.

– Завтра утром мы отсюда уедем, – пообещал Хассо, немного помолчав. Это был очень комфортный момент тишины. – Втроем. Я, Юдифь, и ты тоже тут не останешься. В одном городе – один труп, больше не надо. Боюсь, знаешь ли, что это войдет в привычку.

– Успокоил.

– Но надо будет поработать. Ночью, часу во втором. Поможешь мне прибрать весь этот беспорядок.

Это была не просьба. Хассо, мне так кажется, вообще редко опускался до телячьих нежностей, предпочитая полагаться на командирский тон. Так я во второй раз молча согласился на соучастие в преступлении. Сначала было незаконное проникновение в жилище. Теперь предстояло стать пособником в сокрытии убийства.

В общем, я делал успехи.