По дороге меня растрясло и даже почти сморило – под песни десантников о далекой и солнечной стране Афганистан, где не стихают пулеметы и кружат вертушки. В машине тоже было жарко, как в той стране: шофер оказался очень охочим до лета. Когда приехали, я открыл дверь и сразу же задрожал, потому что вышел потный, перегретый, как из бани.

«Степь» все-таки была заведением преимущественно ночным. Тут не очень примечали скучных людей, бодрствующих при дневном свете. Во второй половине дня в ней, конечно, тоже и выпивали, и кормились, но скорее для проформы. Сейчас входная дверь, черная, как все таинственное, была для верности перекрыта металлической оградой, покраденной у городского водоканала. Я постучался, никто не вышел.

Разочарованный, повернулся назад к машине, думая, не уехать ли. Но водитель больше не хотел меня катать. Сразу дал по газам и еще долго грохотал поодаль на светофоре, где тонкая улица неудобно пересекается с главным проспектом.

«Специально подождал, чтобы красиво смыться. Это потому что договаривались на две сотки, а хотел на деле три», – злобно подумал я и сплюнул на тротуар. К счастью, меня скоро осенило: нет нужды ломиться в закрытую дверь. Есть и другой путь, пусть и навевающий не самые лучшие воспоминания.

Обойдя дом крюком, я вошел в знакомый мне по ночи двор. При служебном входе Цербером дежурил Валера. Он сидел на перевернутом ведре и тупо смотрел перед собой, перебирая лазурные четки-тренгва. Что-то беззвучно нашептывал под свой конопатый нос.

Готовится к наступлению финала Кали-юги? Воспевает святые божьи имена.

Я подошел ближе, но тувинец меня как будто не узнал. Пребывая в сонном трансе, он монотонно произнес:

– Пароль.

– Манкурт, – ляпнул я первое, что пришло в голову.

Тувинец поднял свою кожаную голову, всмотрелся в меня и отщелкнул пальцем бусинку. В его зрачке на миг зажглось что-то человеческое. Радость узнавания.

– Аааа. Ты, – протянул он, вставая со своего ведра и отворяя мне дверь. – Почему манкурт?

– Не знаю. Что-то из школьной программы и звучит красиво.

– Плохое слово, ругательное, – поучил Валера. – Так низких существ называют, которые людьми перестают быть и перерождаются в молчаливых безродных рабов. Чего пришел? Уже знаешь?

Я постарался незаметно проскользнуть в черный коридор, но тувинец не дал этого сделать – выставил руку, преграждая путь. Уж очень он хотел услышать ответ.

– Что знаю? – включил дурака я и фальшиво улыбнулся.

– Подозрительный ты. Плохое что-то несешь с собой, эки эвес кижи.

Тарабарщина Валеры была понятной без перевода, по одной только воинственной интонации. Что-то оскорбительное, хоть и не до конца ясно – до какого колена.

– Сон приснился, – объяснил я. – Вдруг, вещий?

Это сработало, по какой-то непонятной мне причине. Тувинец застыл, осмысляя. Ему, быть может, тоже иногда знамения приходят? В грезах там, или по иным состояниям.

– Сны – это воспоминания из прошлой жизни, – авторитетно заметил он. – Ими нельзя пренебрегать, поэтому обсуди все хорошенько с начальством. Только оно занято, так что погоди, пока закончит.

Так и не понял, шутил ли тувинец, а может это у него взаправду было такое отношение к вопросу. Он меня больше не задерживал и указал куда идти – прямо, мимо череды отхожих комнат.

В полуденной «Степи» было очень холодно – еще холоднее, чем на улице. Над моею головой нещадно гудела вентсистема, выгоняющая из здания запахи ночи: разлитого спиртного, пота, других человеческих жидкостей. После хтонического представления здание очищалось и готовилось к продолжению. В большой зале гремел футбольный матч. Комментатор вкрадчиво и спокойно называл имена владеющих мячом, и Юдифь аккомпанировала ему за баром звоном кружек.

Завидев меня, выходящего из коридора, она поджала губы и отвернулась, проговаривая:

– У тебя синяки под глазами. Как у панды.

– Неровно спал, – ответил я, садясь на высокий стул.

– Кошмары?

– Ужастик на ночь посмотрел. Юдифь, скажи, пожалуйста: ты знаешь, что такое некрореализм?

– Я знаю, что ты хочешь чаю. А то, что ты сказал, мне неведомо. Это что-то из похоронного дела?

Объяснять мне показалось неуместным.

Движения Юдифи были точными, почти машинными. Наверное, это тоже была защитная реакция на события прошедшего дня. Кто-то бьется в истерике, кто-то пьет, как лошадь. А она работает – уверенно и споро, совершенно без эмоций.

– Я пришел к Косому.

– Это понятно, – с ноткой грусти сказала Юдифь, выставляя передо мной чашку. – Но к нему сейчас нельзя: у него люди. Те, на которых нельзя смотреть. Говорила тебе.

– «На меня можно, на них нельзя». Я помню.

– Хорошо. Косой будет злым, когда они кончат. Пей теплое, набирайся сил.

Все повторяется. Приходишь в «Степь» – все тот же чай, кубики рафинада – две штуки, не больше и не меньше, – Степовой чахнет над делами. Я смотрю от безнадеги футбол. Запись старая, из прошлого тысячелетия. «Пахтакор» с «Зарей», союзный чемпионат. Скучное желтоватое поле, футболисты без всякого старания бутцуют мяч.

– Ты уже все знаешь. Иначе бы не пришел.

Я бы мог, наверное, сказать Юдифи правду – ну, или частичку ее. Но это было рискованно, почти как хвастаться колаборантскими подвигами в лагере партизан. У стен здесь есть уши, и им не стоило знать, что я столуюсь в квартире мента.

– Значит, это правда. А я надеялся, что вы меня успокоите.

– Если тебе хочется успокоения, то это в церковь, – Юдифь коснулась бледными пальцами висков, стараясь унять пульсирующую боль. – Нет, все правда. Задержали журналиста с насекомой фамилией.

– Сверчков. Я с ним немного знаком.

– Говори тише. Мой тебе бесплатный совет: не вздумай упоминать в разговоре с Косым, что знаешь журналиста. Он и так в последнее время взвинчен, везде ищет предательство. И думает, что это очень хорошо, что Сверчков в полиции. Больно он всех утомил. Терся вокруг нас пару месяцев, все изучал, расспрашивал людей. Эту перхоть, говорил, на порог нельзя пускать.

Я задумчиво грыз сахар. Степового, выходит, совсем не пугала перспектива, что Сверчков что-то расскажет. Была уверенность, что никто ему не поверит, а показаниями пренебрегут, какими бы они не были подробными. Выходит, есть у «Степи» какие-то высокие покровители. Люди в кабинетах, меценаты, кредиторы и просто партнеры, а в простонародье – крыша.

Поднял голову к второму ярусу, где у Косого располагалось гнездо. Может, сейчас он тем и занимается, что решает вопрос. С людьми, которые настолько важные, что при их появлении надо жмуриться – ну чисто как плачущие ангелы.

– Мне сказали, что мужика того, прапорщика, мертвым нашли.

– Косой не убивал. Прапорщик сам.

Я посмотрел на Юдифь со всей строгостью:

– И ты прям поверила?

– Да, – просто ответила она, как будто я усомнился в прописной истине. – Косой никогда не врет. У него много нехороших черт, потому как он не святой. Он очень тяжелый, но честен со всеми.

Тяжелый – это точно. Если бы поведение человека, его душу и сердце, можно было измерить в категориях массы, то Косой был бы самым весомым существом на планете. Он бы буквально весь состоял из осмия. А раз так, то еще бы и бесконечно генерировал токсичный газ, от которого глаза щиплет и растет вероятность заболеть почками.

– Он даже порадовался, что так вышло. Сказал: если прапор в петлю залез, то в нем напоследок что-то человеческое проснулось. Страх смерти пропадает только тогда, когда возникает совесть. А совесть – это хорошо.

Я усмехнулся. Совесть – то самое слово, которое мне меньше всего ожидалось услышать за барной стойкой.

– Ты не бойся, Иоаким, – сказала Юдифь и тайно положила мне на блюдце еще один кусок сахару. Заботливо подкармливала. – Все решат в лучшем виде. Никто из нас замешан не будет. У Косого есть правило. Оно очень важное, почти магическое: «Степь» будет стоять. И никто, кто в ней живет, не будет брошен. Нас с Валерой это никак не коснется. И тебя тоже, потому что ты вроде как оказался там по нашему общему делу. Мне кажется, ты вождю симпатичен, хоть и не понимаю, что он в тебе нашел.

– Спасибо на добром слове.

– Не обижайся. Косой любит только своих, таких же как он обездоленных и голодных. Он нас тут всех потому и собрал, что пожалел. Валера до знакомства с ним мешки на овощебазе таскал и на палетах спал. Прямо на рабочем месте, среди картошки. А я… Я дома не могла ночевать. Квартира была, с кроватью, с холодильником, а я по ночам по городу бродила. Он так много кого пригрел, да только мы остались. Типа уже вроде как и семья – все вместе дружно по уши в говне. Ну а ты, Иоаким, прости, не тянешь на наш типаж. Ты странный, но все у тебя нормально.

У меня зачесалось где-то под паспортом – в месте, где рисунок Ерголиной. Вечером я приду домой, прикреплю его булавкой к стене и буду лежать, смотреть. Не думать ни о чем.

Просто радоваться, что она меня нарисовала. А как, в каком качестве – это лирика все и вообще в пользу бедных, как Митавский говорит.

Сверху закопошились, тяжело затопали по лестнице. Юдифь приказала мне отвернуться.

«Пахтакор» забил третий гол, когда группа недружелюбных людей проскользнула по танцполу. Юдифь замерла, сделалась бронзовой статуей. Только глаза плавно двигались за спинами, пока те не скрылись в коридоре. Уже оттуда послышалось эхо громкого сморкания.

– Плохие люди, – констатировала она, теребя перекинутое через острое плечико полотенце. – Но надежные и стабильные, как ядерный щит Родины. Приходят всегда в точности, как оговорено, посуду не бьют, скандалов не чинят. Больше уговоренного не отбирают и растворяются, словно не было их никогда.

– Мэрия? Губернаторство? ЧеКа?

– А кто их разберет. Сложные люди, пришитые к очень непростым деньгам. Скорее всего, сумма всего на белом свете.

Юдифь поставила передо мной большую бутылку трехзвездочного коньяка и стакан – горячий, только что из посудомойки. Два блюдца еще: одно с толсто нарезанным лимоном, а другое с влажной салфеткой.

– Раз все равно идешь, то отнеси анестезию. Косому после встречи с «друзьями» полезно.

– Хороши же друзья, – съязвил я, сгребая в охапку передачу. – Что после них приходится лезть под горячую руку.

Юдифь сдержанно улыбнулась, и это оказалось настолько противоестественно, что меня пробрал озноб. Или это ветром от кондиционера так удачно за ворот затянуло?

Просто ей было совсем не к лицу улыбаться, и вообще проявлять какие-либо человеческие эмоции. Бутылку я спрятал в глубокий карман куртки – торчала справа горлом в потолок, как пистолет из кобуры. Напоследок, спросил:

– Чем же вы тут занимаетесь-то вообще?

– Деньги зарабатываем. По разному. Не спрашивай, пожалуйста, не нужно. Такие вещи вслух не произносят. Они вроде как и без слов понятны.

Я согласился про себя: ясно, как божий день. И медленно-медленно, как по минному полюшку, принялся взбираться по лестнице к гнезду. Косой сидел ко мне спиной, сгорбившись, и громко шелестел страницами.

– Кто идет? Какой пикантный шаг! – мрачно поприветствовал он мою персону. – Неужели это мой любимец Иоаким, да еще и с арбунским анальгетиком. Выпьешь со мной за компанию?

– Все еще не пью.

– Ладно. Спрошу завтра.

Я расставил на столе подношение, и Косой тут же отправил в рот лимонную дольку. Зачавкал цитрусовой кашей, довольный, но все так же хмурый.

– А ведь ты умница. Юдифь! Умница хоть куда, правда?

– В этом городе, – послышалось снизу с отрепетированной уверенностью. – Все как на подбор.

– Истина, – Косой жестом пригласил меня сесть и бросил на стол книжечку. – Дивись, что мне подарили

Ничего особенного – типичный пипифакс, навроде купленного в электричке сборника анекдотов. Только очень старый, бумага за годы пожелтела и истончилась. Я принял ее из рук Косого, полистал и даже скривился от попавшей в глаза похабщины. На каждом развороте демонстрировался короткий комикс с весьма откровенными сюжетами. Особенно запал мне в душу один: остроносый алкаш неистово брал сзади зареванную Бетти Буп – героиню классических монохромных мультиков.

– Порнуха какая-то.

– Тебе, небось, и Боттичелли разврат, потому что девка на картине срамные места неуклюже прикрывает. А это Тихуанская Библия. Так ее называют. Подпольное искусство голодных и злых работяг из американских пригородов. Ей уже почти сто лет, оригинал. Может, у нас в стране такого и нету ни у кого больше. Искусство эпохи кризиса, личностного ли, глобального – это самое искреннее и непосредственное, что может сделать человек. В Великую депрессию нищие пролетарии с завода какого-нибудь Бьюика хотели только три вещи: есть обильно, пить без продыху и иногда трахаться. Простые желания материализовались в их рисунках. Знаешь, принимая такие гостинцы, всегда думаю: наверняка в них есть какой-то намек. Завуалированное оскорбление.

– Это тебе дарят те люди?

– Да. Они могут себе позволить иногда одаривать красивыми безделицами с некоторым подтекстом. Пару лет назад подарили странный детский рисунок, а он, оказывается нарисован сумасшедшим из ярославского дурдома. Знаменитый художник, кстати – про него английская статья в Википедии есть. Рисунок я сжег. Все, что они приносят, я сжигаю. Это единственное, как могу выразить свой протест против сильных мира сего.

– Зачем вообще принимаешь такие дары, если они неприятны? – не понял я.

Косой развел руками:

– А зачем чукчи торговали с русскими казаками, которые несколько лет истребляли их? Это колониальная дипломатия – самый жизнеспособный вариант взаимодействия с империей. Мы тут в «Степи» что-то вроде культурной автономии. Нас мало, мы дикие. Когда пришли враги, у нас был непростой выбор: или погибнуть с ними в схватке, или начать обмениваться товарами и услугами. Стиснув зубы, улыбаться им. Вот так.

Губы Степового лукаво растянулись, обнажив выпирающий левый клык – желтый, с черным гнилым дуплом.

– Все в наших взаимоотношениях понятно. Они нас в хуй не ставят, мы отвечаем взаимностью. Но наше сотрудничество взаимовыгодно, поэтому мы соблюдаем холодные приличия. Благодаря этим людям, наша вчерашняя… Ситуация, не приведет к каким-то явным последствиям. Ты ведь из-за этого пришел. Боишься. По телевизору уже небось показывали?

– Я не боюсь. Трудно бояться того, что не понимаешь.

А про себя добавил: в сравнении с Ерголиной, ее феноменом миропознания, опасности степняков не имели какого-то значения и признаются ничтожными.

Косой наклонил голову и сочувственно спросил:

– Ты никак чем-то обеспокоен?

– Дай-ка подумать. Наверное, тем, что из тебя в тюрьме может оказаться невинный человек?

– Не из-за меня. Из-за нас, Иоаким. Ты там тоже был и по праву можешь также считаться виновным. Вина твоя, конечно, будет в разы меньше, но уж поверь мне – для Фемиды мы все одинаково противны. Я бы признал твою реплику за аргумент, если бы ты сейчас не сидел передо мной, а писал признание в отделении полиции. Но ты не там. Ты здесь, в «Степи». Хочешь объясню, почему?

Нет, я не хотел этого. Но Косой уже упер руки в бока, изображая строгую учительницу:

– Легко быть безгрешным на бумаге. Это в каких-нибудь детских книжках хорошие люди всегда нравственны и помогают невинно пострадавшим. В «Двух капитанах» такое уместно, а мы с тобой отнюдь не капитаны. Мы живые люди, и отлично знаем, что своя шкура стоит дорого. Портить ее уместно только за тех, кто тебе дорог. Кто тебе этот Сверчков? Не брат, не сват – просто случайное лицо в толпе.

Я наполовину отвернулся, потому как не хотел, чтобы Косой заметил появившееся на моем лице сомнение. Это прописная истина, понятный каждому сюжет. Но я все-таки очень молод, и из меня не вытравились эти хорошие детские книжки. Где все, выходит, было лучше, чем в жизни.

– Понимаешь меня, – резюмировал Степовой и успокоился. – Вижу, что правильно нажал. Не подумай, что я какой-то доморощенный нигилист. Человеческое добро есть, его не может не быть, Но оно не безгранично и потому очень ценно. Поэтому сознание рационально стремится распределить свой бюджет добра максимально эффективно: на тех, кто действительно этого заслуживает: тех, кто рядом, а не где-то там мелькнул на горизонте, да и исчез. Так живет весь мир, Иоаким. Прости, что пришлось тебе раскрыть эту маленькую взрослую тайну.

Явно довольный своей тирадой, хозяин этого места встал из-за стола и подошел к краю гнезда – облокотившись на ограду он любовался владениями: немытым с ночи полом, Юдифью, телевизором с советским заплесневелым футболом.

– Тишину ты тоже этому учил? – спросил я.

– Зачем ее вспомнил? Поссориться хочешь?

– Нет. Просто интересно, насколько эксклюзивный урок цинизма мне только что преподали.

Косой задумался, потянулся за пачкой сигарет. Она у него, по какой-то то ли армейской, то ли пижонской моде, хранилась в подвороте рукава. Закурил, прожевал дым, запустил его к потолку и только потом ответил.

– Ее я жизни не учил. Это было бесполезно и к тому же вредно. Инженю – есть такой типаж. Девочка, которую нужно было оберегать от любого воздействия, даже от непрямых солнечных лучей. Но я с этим не справился. Ты это хотел услышать?

– Да.

– И это меня все постоянно называют жестоким.

Щелкнув пальцами, Косой отправил сигарету в полет до земли. Окурок шмякнулся на танцпол, и еще долго тлел, чудом не превращаясь в очищающее это место пламя.

– Извини, – просил я. – Просто вчера ты пообещал мне кое-что рассказать. Я так понял, что про нее. Нужно было просто сместить твое внимание к этому вопросу.

– Вчера было вчера. До Сверчкова, до беседы с моими заклятыми «друзьями». Уверен, что хочешь знать? Скажем так, это одно из тех знаний, которое может нехорошо для тебя закончиться.

– Что, убьют?

– Не сразу… Какое сегодня число, Иоаким?

– Тридцатое октября. Уже совсем скоро ноябрь, а за ним зима.

– Выходит, Тишине уже стукнуло сорок дней, – задумчиво пробормотал Косой. – Сорок дней тишины. Без Тишины.

Он сжал кулаки, чтобы я не увидел, как дрожат пальцы, и спрятал руки в карманы своей зеленой куртки. Прямо как я делаю, когда одолевает приступ неясного страха.

Только уняв эту дрожь, Косой признался:

– А я знаю, кто виноват в ее смерти.

Будь у меня в руке что-то хрупкое – чашка, певчая птица – этому предмету бы не поздоровилось. Я вскочил из кресла, переваривая услышанное, и чуть не закричал на Косого:

– Что, прости?!

Он приложил палец к губам.

– Не ори. Распугаешь мысли.

– Косой, какие мысли… – я не унимался. – Ты говорил, что ее любил. А теперь это. Ничего не ёкает?

– Мысли о справедливости для того, кто мне дорог. Успокойся и сядь, иначе я тебя ударю по твоему многострадальному напуганному лицу. Господи, лучше бы ты бухал, Иоаким, честно слово. Алкашка выжигает эмоции.

Степовой усадил меня назад в кресло – властно, с нажимом. Я не сопротивлялся, отстраняясь от мира. Даже глаза закрыл, чтобы немного побыть в темноте.

– Семнадцатого числа вечером Тишина ушла из «Степи» в сопровождении Макса Хассо – нашего внештатного работника. Утром следующего дня я узнал, что она выпала из окна. А Хассо пропал. С тех пор его никто не видел, хотя искали, и ищут, очень хорошо. Я надеялся, что «друзья» сегодня поделятся свежими новостями, но они, похоже, так до сих пор и не узнали, где он прячется. Или, может, просто не хотят говорить?

– Чем он тут занимался?

– Делал свои дела. У нас был договор: он здесь сбывает, что «друзья» посчитают нужным. А я ему не мешаю.

– Что нужно – это в смысле то самое? – Я зажал одну ноздрю и с шумом втянул воздух. – Это отвратительно.

– Я тоже был против, – холодно отметил Косой. – Но так все работают. «Степь» на хорошем счету, в самом центре города. У нас ведущая клубная программа, аншлаги через вечер. Думаешь, здесь никогда не было всякого беззаконного стаффа? Да брось, всегда присутствовал, всех видов. Марки, таблетки, пакеты – это обыденность ночных заведений. Малолетки разнюхивались в туалетах, «скорая» забирала с пеной из всех щелей. Потом большие люди, как-то связанные с этим бизнесом, предложили эту ситуацию немного подправить. Выгнали всех гастролеров с невнятными порошками, на их место поставили Хассо. Он не был законопослушным милашкой, но по крайней мере никто больше не умирал на концертах в моем клубе. И налеты ОМОНа, кстати, тоже чудесным образом прекратились.

– Как здорово, – процедил я. – Тогда понятно, почему дело закрыли.

– Это одна из тех историй, в которой лучше разобраться без полиции. Мало ли, что случится. Хассо был как Фигаро: то здесь, то там. Он наверняка мог привести к каким-то высоким кабинетам, а это никому не нужно. Проще было Тишину предать забвению, а дальше разбираться неформально.

– Повторяю вопрос: ничего не ёкает у Степового в груди?

Ответом мне было бульканье коньячной бутыли. Косой наполнил стакан практически до краев и лихо его опустошил – вздернул голову кверху, как будто старался проглотить огромного жирного червяка.

– Не жду, что ты поймешь. Но держи в голове, что я бы лично взял Хассо за шею и повернул бы до щелчка. Если бы нашел. Да только страна у нас необъятная. Здесь исчез, объявился где-нибудь в Тобольске. Или вообще в Калининграде, за несколькими пограничными кордонами. В России очень легко исчезнуть.

Припомнил слова Ерголиной о том, как Стаматин нажирался на их грязной кухне. Он даже не представлял, к насколько большому и серьезному делу подобрался.

А может, так даже лучше для всех? Если бы он продолжил копать, то тоже лежал в кафельном подвале больницы с биркой на ноге. И Проказа тоже. И я. Просто потому что оказался в ненужное время на диване в дальней комнате.

Впрочем, все там будем. Кто-то раньше, кто-то позже. Отсчет у каждого свой.

– У тебя есть фотография этого Хассо? Я знаю человека, который гадает по снимкам. И может многое рассказать.

– Высокий, бледный, как простынь, – перечислял Косой. – Волосы русые. Был похож на молодого дворянина, если бы такие еще в наших краях водились. Фотографий нет и не могло быть – мы все-таки делаем дело, которое требует некоторой конфиденциальности. Ты задумал что-то, Иоаким. На твоем лице отпечатана решительность, тебе совсем несвойственная.

Я поворошил в кармане куртки. Зацепил ногтем тетрадный лист с моим портретом из будущего. Достать его сейчас, развернуть и увидеть там просто пустоту. И хлопнуть себя по лбу: привиделось, латышский стрелок. Время начинать пить таблетки.

«Осознавая, что вот-вот умрешь, начинаешь иначе смотреть на мир. Злобно, бодро. Нерационально для живого существа».

– Есть мысль. Она немного странная.

Ты не прав, Косой – даже в России не так легко пропасть. Если есть человек, то он оставляет после себя четкий бумажный след. Этот след начинается в женской консультации, продолжается в роддоме, ЗАГСе, в бланке переписи населения. Люди любят справки со штемпелями и подписи, ни одного шага без них не делают.

Кроме того, у людей есть родственники и предки. И они тоже любили бумаги. Где искать предков, я представлял себе вполне отчетливо.