Мне девять лет. За окном хороший, почти деревенский, запах июля. Дедовские ходики, подаренные мне, потому что очень уж я себе их хотел, постукивают с равномерным интервалом.

Я сплю на панцирной кровати. Дохлый, гладкий, состоящий будто бы только из тонких костей. Тяжелое ватное одеяло свержено на пол. Я тянусь, и ноги мои хрустят в сочленениях.

Невовремя меня родили. В маленьком городе, где все друг друга знают, циклы деторождения сами собой синхронизируются. Поэтому по дворам бродят стайки детей-одногодок, наштампованных с перерывами в несколько месяцев.

Мне девять лет. Моим приятелям скоро четырнадцать. Они помнят подводную лодку «Курск» и Дубровку. Они почему-то ненавидят чеченца Хункара, работающего в нашей котельной. Говорят мне, что Хункар головы режет. Я не понимаю, откуда они это взяли.

Хункар молча сносит детскую злобу и иногда оставляет для нас конфеты. Есть их, говорят мне, нельзя – в конфетах яд и ломаные лезвия. Но я ослушался и однажды тайно все-таки съел пару карамелек «Взлет». Ничего не случилось.

Мне хочется обсуждать кэпсы из пакетов с чипсами, ловить жуков и жевать гудрон. Моим приятелям интереснее раскурить сигарету, украденную из отчего дома. Одну на четверых.

Мы катастрофически не совпадаем, но выбора нет. Я кручусь за взрослеющими мальчиками и девочками, как хвостик. Лучше быть у них на подхвате, чем совсем одному.

Тем утром в мое окно прилетает плоский камень. Он шлепается о стекло и громко скатывается по откосу вниз. Я раскрываю свои детские глаза, изучаю сучки и выпуклости на деревянном потолке. Второй камень. Третий.

С трудом пересилив сон, поднимаюсь с кровати. Бреду голыми ногами к окну, мимо стола с горкой непрочитанных книг. «Остров сокровищ» мне не понравился. То ли дело «Стальная крыса», «Тайна двух океанов», детективы серии «Черный котенок». Мать говорит, что это все ерунда, старается подсовывать мне книжки из списка внеклассного чтения. Но я не поддаюсь.

Я распахиваю окно, свешиваюсь из него, как постиранное белье. Двор убийственно зелен, в нем жужжат отъевшиеся шмели. Они большие и неповоротливые, напоминают мне по грации вертолет Ми-26.

«Детские воспоминания почти всегда ошибочны. Разумеется, не было все настолько зеленым. И шмели казались большими только потому что я тогда был мал. На деле они были вполне обыкновенные, условно стандартной шмелиной комплекции».

Еще один камень летит мне прямо в лоб, но я уворачиваюсь. Речной гладыш приземляется на палас.

– Как дам, – воинственно изрекаю я, показывая в зеленый двор детский несерьезный кулак. Шепотом, потому что заругают. Бросатель камней смеется.

Посетил меня Сережка Морковин. Он старше на целых пять лет. Поначалу это не сильно бросалось в глаза, и мы вполне себе дружили. Ему было в интерес со мной возиться. Но прошлым летом Морковин поменялся. Под пеклом солнца он резко начал расти, подобно сорняку. За пару месяцев вытянулся почти до взрослого вида. Очень загордился этим и стал относится ко мне с какой-то злобой. Чем я его обидел, что он стал таким? Ответов на тот вопрос я не имел, покуда сам не достиг его лет.

– Готов идти? – спросил меня Морковин. – Или зассал?

– Ничего не зассал. Щас, жди.

Вчера Морковин прилюдно начал меня обижать. Без дела, ему просто нравилось показывать свое главенство. Выделывался перед Наткой и Катькой, которые за год тоже видоизменились. Похорошели, что ли. Фигуры обрели взрослые, заманивающие.

Поначалу он обижал меня аккуратно, прощупывая, насколько я устойчив. Толкал, раздавал щелбаны, называл Йосей.

Но я не понимал такого подхода и никак не хотел злиться. Поэтому Морковин выискал другую тактику меня довести. Он начал распускать в дворовом сообществе слухи, что я, дескать, в нашей семье ребенок не первый. Что мать моя ходила пузатой раза четыре, и каждый раз что-то шло не так. Продолжить род удалось только мной. Остальных моих братьев и сестер мать якобы выкидывала.

«Через призму детского ума даже само это слово «выкидывала» звучало бессмысленно. Куда выкидывала? На помойку, что ли? Как пропавший йогурт? Повзрослев и пообтеревшись в мире взрослых, я все понял. А потом даже с ужасом узнал, что выпады Морковина не были до конца неправдивыми».

Это обвинение повергло меня в шок. На глазах выступили слезы, и Натка прижала меня к себе, осуждающе поглядывая на Морковина:

– Серёга, дурак? Он же маленький еще.

– Сука, – пробубнил я откуда-то из-под ее груди. Ругаться я тогда не умел, да и по сей день с этим испытываю проблемы. Ненатурально у меня это выходит. – Морковин – сука.

– Чего? Кого ты сукой назвал?

– Тебя.

Морковин этого и добивался. Скинул джинсовку с россыпью значков на воротнике, остался в черной футболке с портретом Юры Хоя. Всем видом он показывал не только готовность к драке, но и свою мускулатуру. У меня никакой мускулатуры не было в принципе – живот тонкий, отдающий синевой, как будто прозрачный.

– Давай подеремся. Раз на раз, – вызвал меня Морковин.

– Серега, ну и правда дурак, – согласились все. – С девятилеткой драться.

– Раз девятилетка, – резонно аргументировал он. – То пусть в песочницу к малышне идет. Чего мы его с собой таскаем?

Начался дворовый суд. Судили и Морковина, и, как ни странно, меня. Кому-то его мысль действительно показалась стоящей. Я пугливо озирался, выискивая в толпе ребят союзников. Изгнание из детской стаи равноценно одинокой смерти.

– Пусть докажет, что ему с нами надо быть, – предложил рассудительный Саня Кот. – Давайте ему испытание придумаем.

«Теперь мне жалко Саню Кота. Пару лет назад он поехал на заработки – складывать дом для какого-то небедного дачника. Руки у Сани были золотые, но в башке гулял ветер. Вечером после тяжелого рабочего дня он выпил спирта с товарищами по работе. Этил вызвал жажду приключений, и Кот, оседлав свой мопед «Карпаты» (собранный, между прочим, самостоятельно из трех-четырех мертвых доноров), поехал кататься.

На ночной сельской дороге Саня Кот не справился и намотался на одиноко стоящую опору телеграфного столба. Сломал себе позвоночник. Лежит теперь дома, ходит под себя. За ним прибирает двоюродная сестра».

Детская стая согласилась с Саней Котом, находя в испытании наилучший компромисс.

– А что ему сделать?

– Пусть в трансформаторную будку залезет и просидит там полчаса.

– А если его током убьет?

Никому не хотелось, чтобы меня убило током.

– Давайте испытание страхом, – предложил Морковин. – Пойдет в завал и наберет нам карбиду.

Завалом мы называли старые шахты, которые начинались прямо за частным сектором. В тридцатые тут был какой-то ЛАГ. Арестанты ходили под землю добывать для страны уголь. Именно так наш город и начался.

Потом ЛАГ распустили. Его подневольные обитатели разбрелись по стране в середине пятидесятых. Какие-то шахты законсервировали сразу. Другие смогли продержаться дольше – почти до самого развала прошлой страны. У Катьки, к примеру, папка по молодости был шахтером. А сейчас во Владивостоке что-то воротит с праворульными иномарками. Из семьи ушел, но присылает Катьке сувениры из Японии и Китая. Она их трепетно оберегает.

Идея с шахтой всем пришлась по душе. Там и вправду было жутковато. А карбид прикольный, круче любой петарды. К тому же, бесплатный.

Пусть идет за карбидом, поддержали все. Пусть докажет, что он часть нашего сообщества.

– Не забоишься? – спросили меня.

– Не забоюсь.

– Герой, – Натка ласково чмокнула в макушку. А потом потребовала. – Чур, Серёга с ним пойдет.

Морковин запротестовал. Он не признается, что сам бы никогда не сунулся в эти трижды чертовы шахты.

– А я то что?

– Ты это все начал. Вот и будешь приглядывать, чтобы ничего не случилось. Пусть руки пожмут и завтра все сделают.

Морковин недовольно сжал мою ладонь – да так крепко, что потом еще пол дня болело.

Затем он и пришел ко мне рано утром. Принес старый вещмешок, в который мы будем складывать карбид. Наспех одевшись, не чистя зубов и не едав, только воды из-под крана попив, я выскользнул на улицу. Родители к тому моменту еще спали.

На дедовых ходиках было чуть больше четырех утра. В запасе два-три часа, за которые меня точно не хватятся.

Мы с Морковиным шли по спящему городку. Пели птицы. Вдали, нарушая природную идиллию, шумела главная улица. В это время по ней катятся сине-белые округлые грузовики. Хлебные, молочные. Еще есть зеленые, с черными номерами. Они везут солдат на пропускной пункт, охранять город от вражеских шпионов.

– Вот скажи, – потребовал Морковин. – Чего тебе так сильно хочется с нами болтаться? У тебя что, своих дел нет?

– Интересно.

– Инферефно, – передразнил Морковин, выпячивая верхнюю губу. – Таскаешься за нами. Детский сад. Давай я сейчас глаза закрою, а ты убежишь. Будто и не было тебя. Последний шанс даю.

Но я твердо вознамерился испытание пройти. Вскоре мы преодолели последнюю улицу и уперлись в длинный колючий забор. За ним уже начинались завалы. Их издалека видно, потому что рядом с шахтами высятся высокие рукотворные горы. Никто это место не охранял.

– Вон в ту шахту пойдем? – просил я.

– Не. В ней давно уже все выгребли. Давай в дальнюю, где горняки похоронены.

Морковин продолжал стращать меня, нагоняя страху старыми, как мир, городскими легендами. Якобы в одной из шахт давным давно произошел обвал, заблокировав на глубине несколько десятков человек. Спасать их никто не стал – так и задохнулись. Особо буйные фантазеры утверждали, что по ночам в завале слышно, как призраки поют песню:

Всегда ты со мною,

Ты рядом со мною,

Тревоги свои затая,

Шахтерская мама,

Суровая мама,

Добрая мама моя!

Надо быть совсем глупым, чтобы верить в такую чертовщину.

Вход в дальний завал был перегорожен металлической сеткой, почти как на моей кровати. Ее легко можно было приподнять и вползти в черный зев на карачках. Так мы и решили поступить.

– Погоди, – сказал Морковин, присаживаясь на перевернутую у входа вагонетку. – Перекур.

Он достал из кармана куртки мягкую пачку «Золотого руна» и принялся дымить с деловым видом.

– Фонарик-то взял? – спросил он с издевкой.

– Обижаешь, – я показал Морковину свое сокровище – советский прямоугольный фонарь, напоминающий шкатулку. Его можно положить в карман рубашки, и он будет светить прямо перед тобой. А руки останутся свободны. Кроме того, в него можно складывать необходимые мелочи. Я носил в нем, как в кошельке, рублевую десятку.

– Молодец, – нехотя признал Серёга. Он протянул мне сигарету. – На, попробуй напоследок. Будешь хотя бы знать, что это такое.

Я осторожно взял сигарету за чуть мокрый жеванный фильтр. Втянул ее дым. Закашлялся так, что чуть наизнанку не вывернулся.

– Никогда больше, – пообещал я, схаркивая вязкую муть из горла.

Морковин засмеялся, похлопав меня по спине. Сунул мне свернутый вещмешок.

– Все, иди.

– А ты?

– Тут подожду. Это же твое испытание на храбрость.

Морковин приподнял сетку ограды, давая мне достаточно пространства, чтобы втиснуть себя в клоаку завала.

– Если что – кричи.

Не буду, твердо решил я и включил фонарик. Он выхватил продолжительный черный коридор, сосульки и ржавую узкоколейку, стремительно убегающую куда-то вниз. И я пошел навстречу темноте. Вода капала с деревянных подпорок за шиворот – ледянющая, обжигающая кожу.

– Там коробки должны быть, – крикнул Морковин. – Маленькие такие, плотные. А если лампу найдешь, то вообще чума.

Это была технология древних. Для нас все, что было старше двадцати лет, представлялось осколком древнеегипетской цивилизации.

Похожий на муку карбид кальция насыпали в специальную лампу. Заливали в отдельный бак воду. Капля за каплей, вода стекала вниз, вызывая весьма бурную химическую реакцию и выделение газа. Он отлично горел, давая ровный и теплый свет. Не самая безопасная штука для узких шахтерских нор, но явно дешевле, чем проводить в забой электричество.

А у нас дешевизна всегда ценилась особо.

– Чо видишь?

– Пока ничего, – крикнул я. Коснулся земляной стенки – она отметилась на руке дурной липкой слизью.

Продолжая спускаться, я все чаще натыкался на следы давнего человеческого присутствия. По углам тоннеля были разбросаны газовые маски, худые баллоны и спецовки. За годы тряпки истлевали, в них начинала заводиться всякая простейшая жизнь. От света фонаря постоянно что-то уползало: тараканы или какие-то влаголюбивые жужелицы. Интересно, чем они питались здесь?

Может, остатками шахтерских тел? Я постарался как можно быстрее выбросить эту мысль из детской своей головы.

– Серёга! – крикнул я. – Ты там еще?

– Там, – ответил Морковин вдалеке, и эхо донесло до меня повторяющееся «Ам-ам-ам».

Хорошо, подумал маленький я. И совсем нестрашно. Уныло, но совсем по-обычному. Как когда заставляют гасить свет и ложиться спать.

Чем дальше я уходил в шахту, тем явственнее слышались инородные подземные звуки. Где-то журчала вода, стонало дерево. Гудела высвободившаяся из-под хвата болтов рельса. Мир, не видавший света, жил и приглашал случайного гостя посмотреть, как тут все устроено.

А может, шахтеры и вправду тут? Но не умерли, а продолжили жить под землей. Я читал книгу, где бедняки были вытеснены с поверхности богатыми людьми и стали существовать в толще пород. Сотни лет минули – они эволюционировали в жестоких животных, выбиравшихся на охоту по ночам.

У них, наверное, совсем не было глаз. Зачем они им?

Странно запахло. Влажно-сладким смрадом. Я дернул фонарем и обнаружил справа проход. Техническое ответвление от главной шахты. Может, связка с другим забоями или другая инженерная хитрость.

Тянуло оттуда. Сильнее и сильнее. Я зажал нос и смело, как герой американского боевика, который смотрел на неделе, выставил перед собой фонарь. Шагнул за угол тоннельной врезки. Полоска света скользнула по веревке, тянущейся на краю земляного навала. Тьма с моим появлением зашуршала, застучала коготками.

Вначале мне показалось, что это вода дрожит, брызжа ключом из земли. Но странная была эта вода – серая, жирная.

Не обманулся маленький я. И испугался.

Свет отразился в многочисленных черных глазках. Целый выводок крыс, пища, оторвался от трапезы и повернулся ко мне. Приподнялся, водя носами. Мелкие, омерзительные, со свалявшейся седой шерстью, сидели они на дохлой собаке. Собака была уже не первой свежести, из ее брюха белели ребра. Лапы вытянулись в последней конвульсии, да так и затвердели.

Наверное, псина пришла сюда умирать. Забилась поглубже и испустила дух. Порадовала местных жителей напоследок.

– Мама, – пролепетал, и все внутри меня упало.

Это был качественный, первостатейный детский страх. Настоящий, такого не придумать.

«Страх? Сейчас я назвал бы это омерзением. Хотя, маленькому мне виднее».

Всхлипнув, я развернулся на месте и побежал назад. Фонарь заходил ходуном. Бежал, выдыхая и не набирая вдохов. Напугался накрепко, забыл обо всем на свете: и про карбид, и про смелость, которую надо было показать.

И про Морковина забыл, который только и ждал, как бы посмеяться над моей уверенностью.

«Постой-ка, маленький я. У нас с тобой ведь одна на двоих память. Я такого не помню. Может, ты придумываешь?»

Мягкая шпала крякнула под сандалией. Устало дерево от жизни в пещере. Почуяв небольшой мой вес, оно посыпалось, и я ухнул, крича, в дренаж, прокопанный под рельсой. Прямо жопой в мягкую илистую землю.

– Что там у тебя? – кричал по ту сторону Морковин.

«Тебя-тебя», – угрожало эхо. Что тебя?

Сожрут...

Я не ответил Морковину. Связки, грудину, руки, неловко выброшенные, застыли. Помогите, думал, унесите меня отсюда.

– Ты чего не отвечаешь!?

Просто унесите. Не хочу больше. Наигрался.

– Я иду, погоди, – сжалившись, отозвался Морковин.

Крысы бесновались за спиной, обрывая с собачьего трупа мясо и прячась по тайным ходам. Я попытался подтянуться и вытащить себя, но грязь не отпускала. Наоборот, еще сильнее меня засасывала на дно дренажа.

Наконец, послышался частый семенящий шаг.

– Серёга, – почти плача, позвал я. – Помоги вылезти.

Сгорбленная фигура спешила ко мне на помощь. Снизу она казалась огромной, еле влезающий в тесный тоннель. Когда она приблизилась, то почти заслонила собой далекую солнечную точку, обозначившую спасительный выход.

– Морковин, – пролепетал я, поднимая фонарик. – Ты?

Это был не Морковин. Человек был намного выше, плотнее. Его кудрявые волосы были неумело зализаны назад. За толстыми стеклами очков скрывались бессмысленные, как и все в этом мире, глаза. Неестественно длинные руки стремились к земле, отягощенные грузом.

Нескладный человек хвастливо и триумфально выставил вперед кастрюлю. Она нависла над моею головой, готовая в любой момент ухнуть вниз кипучим водопадом.

Тут бы закричать. Громко, как только дети умеют.

«Ничего. Такого. Не было».

Я замер, и человек с кастрюлей замер. Мы смотрели друг на друг, не понимая, что делать дальше. Голос в моей голове, повзрослевший, саркастичный, совсем этой жути не придавал значения. И злился на меня за то, что я фантазирую.

«Собака была – это правда. Крыс видел парочку, ну и что с того? А вот этого не было».

– Этого? – спросил я у голоса в голове, невежливо показывая на фантома пальцем.

«Этого. Подумай еще раз: откуда ему тут взяться?»

Действительно, неоткуда. Маленький я разочарованно скривился, осознавая свою вину. И заелозил в дренаже, который на поверку оказался не такой и глубокий.

«Ты как хочешь», – сказал голос. «А я в этом не участвую. Брезгую. Такое воспоминание испоганил».

Страшный человек, кажется, понял, что не сможет меня напугать. Ушел момент. Признавая свою беспомощность, он прижал к груди кастрюлю и приобрел вид крайне обиженный.

*

Я сделал вдох – хороший, как после погружения на дно пруда. Потом выдох. Тьма шахты недовольно отступила. Я снова лежал в комнате Стаматина. Хилый свет пробивался из-за занавесок.

Пробуждение было связано не с ужасом, а с глубочайшим недовольством. Сновидение крайне вольно трактовало события прошлого, ущемляя мое самолюбие. Я же отлично помню, что все в тот день закончилось в мою пользу. Я не испугался (разве что совсем чуть-чуть) гниющей собаки. Никуда я не побежал.

В дренаж я провалился только ногой – не было там места для всего меня, это же не прорва и не болото. И провалился то не потому что бежал, не разбирая дороги, а просто по случайности. Когда возвращался с вещмешком, груженым карбидными самородками.

С Серёгой Морковиным мы потом замирились. А с Наткой я даже танцевал в клубе на дискотеке – чуть позже, когда подрос. Это была история со счастливым концом.

– Ложь и поклёп.

Я посмотрел на часы – было десять утра. Крепко поспал, и еще бы пару часов давил диван, не приди эта возмутительная иллюзия. Дрых прямо в одежде, на животе, засунув руку в задний карман брюк.

Сновидения – это попытка мозга уместить впечатления в понятную жизненную конструкцию. Бессознательное стремится найти в голове укромный уголок для новых страхов, нереализованных желаний и фантазий. Черт бы тебя побрал, Ерголина. И кино твое.

Поднялся с дивана и по привычке проверил: на месте ли лицо. На месте, все такое же. Моё, немного помятое предшествующими событиями. На подбородке проступила нелепая щетина. Надобно сбрить. Удовлетворив любопытство, я вышел в коридор. Квартира пребывала в тишайшем состоянии.

Дверь в комнату Ерголиной, как всегда, была закрыта. Стучаться я не рискнул. В ванной обнаружились мои сыроватые носки.

На кухне капал кран. Под столом, прямо на полу, как бродяга, дрых капитан, прикрываясь кожанкой. На столе нетронутая бутылка пива, сигареты и пистолет.

Ноги Стаматина торчали в сторону безмолвного телевизора. Крутили новости. По центру столицы, прямо рядом с кремлевскими звездами, следовала пестрая толпа. Символы протеста были ироничны, лозунги на транспарантах невинны и отчего-то показались мне чудо какими инфантильными. Оператор заснял тот момент, когда эскадрон черных одинаковых ментов врывается в яркую неоднородную колонну и выхватывает из нее зазевавшихся. Скрученных бедняг волокут к белоснежным грузовикам и никто не старается их отбить.

Люди затравленно смотрят, как автозак принимает нового постояльца. Кричат что-то, разевают рты, но в кухне все также тихо. Стаматин только посапывает, да капли о дно раковины стучат.

Капитан тоже может вот так, думаю я. Приодеть его в пепельного цвета пиксель, дать шлем с забралом. И людей из толпы вытягивать будет, и руки крутить. Рыбьи глаза не моргнут даже, когда дубинка взлетит над чьим-нибудь теменем.

А будить меня не стал. Пришел со службы, увидел, что в его кровати уже кто-то спит. Даже подушку не отобрал.

Я не знаю, как к этому относиться.

Воспользовавшись случаем, я реализую детский интерес к оружию. Лежавший на столе пистолет тяжелый и большой. В видеоиграх он совсем таким не ощущается. Пальцу приятно чувствовать холодный металл, острые зазубрины и неровные цифры, выбитые над рукоятью. Пистолет очень старый – если верить маркировке, он вышел с завода еще в конце шестидесятых.

Рукоятка рыжая, смешная. Затертая десятками рук до такой степени, что почти гладкая. Даже звездочка посередине, основательная, с красивыми гранями, от времени сточилась, лишившись одной из своих вершин. Страшно представить, сколько людей отметилось в биографии этого изделия. Может, некоторые даже умирали с ним в руках.

Погладив пистолет, я перевернул его и посмотрел в черный провал ствола. Говорят, что ничто так не прочищает мозги, как это зрелище.

– Никогда не наставляй оружие ни на себя, ни на кого-то другого. Если, конечно, нет уверенности, что придется стрелять.

Проснувшийся Стаматин поднял раскрытую ладонь. Я положил на нее пистолет, и она тут же закрылась, привычно обнимая советский бакелит.

– Все трагедии, – объяснил мент. – Начинаются с того, что кто-то забыл об этом правиле.

– А он заряжен?

– Какая разница, – флегматично заметил Стаматин, занимая место на табурете под телевизором. Его рыжие волосы торчали во все стороны. Капитан был похож на раздраженного беса. – Чайник поставь.

Мы снова пили кофе. Стаматин курил, я примечал.

– Чего смотришь? – бросил он невежливо.

Пожимаю плечами.

– Почему у вас два пистолета?

Стаматин это не сильно прятал. Один пистолет у него всегда был спрятан в кобуре подмышкой. А другой – этот вот старый. При первом удобном случае капитан протирал его, чистил, купал в масле. Обращался с ним, как с наивысшей своей ценностью.

Сентиментальность, достойная ковбоев.

Капитан выпустил дым через нос.

– А зачем тебе два глаза?

– Так природа распорядилась.

– Ну вот и тут тоже, – Стаматин убрал пистолет за пояс. – Природа. Один для работы. Другой на всякий случай.

В день похорон деда на нашем городском кладбище также прощались с каким-то военным. На его могиле реяли флаги. Когда гроб опустили в яму, трое солдат салютовали покойнику выстрелами в небо из автоматов. По окончании этого красивого действа они принялись собирать по земле стреляные гильзы. За каждую из них нужно отчитываться.

Наверное, у ментов также. Жесткий контроль за оборотом средств убийства приводит к тому, что силовики начинают маниакально собирать у себя на квартирах личные арсеналы. Может, прямо сейчас где-то за сервантом и гранатомет есть.

– Лиза здесь?

– Нет, – Стаматин лязгнул часовым браслетом. – Время видел? Она, наверное, в институте. А вот почему ты не там – большой вопрос. Хочешь, чтобы тебя выгнали?

– Вы что, меня воспитываете?

– Да больно надо, бля. Своих дел по горло.

Стаматин замолк, крутя сигарету в пальцах и почему-то внимательно меня разглядывая. Мне стало от этого крайне некомфортно.

– Чего? – спросил я, – Выгляжу плохо?

– Да как обычно. Подвижный. Внимательный. Глупый, потому что молодой.

Мент не пытался меня оскорбить. Судя по интонации, он скорее составлял психологический портрет. Характеристику для личного дела. В голове у Стаматина наверняка есть целый отдел картотеки, куда он по служебной привычке заносит людей. Иногда представляет, как открывает шкаф, достает папку-скоросшиватель. Перечитывает, дополняет.

Расставляет досье. Сюда ревнивые скопцы, а сюда – немая тетива.

– Спасибо на добром слове. Вы правы, надо сходить поучиться. К третьей паре поспею.

Я демонстративно встал, отряхнул смятые штаны и приготовился уходить.

– Парень, ничего не хочешь мне рассказать?

– Извините, что занял ваш диван.

– Я не про это. – Стаматин совсем не был настроен шутить. – Вчера задержали твоей дружка-журналиста. Он здесь неподалеку человека убил.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы осмыслить сказанное. Как минимум, понять, о ком идет речь. Про журналиста Сверчкова, печального обитателя какой-то безымянной газетенки, я давно забыл. Он из тех навязчивых людей, которые, к счастью, быстро выветриваются.

– Он мне не дружок. Я его видел один раз в жизни. Показался безобидным.

– Безобидным, да, – согласился капитан. – В таких вот заморышах обычно зло и прячется. Девочки не любили, пацаны в школе задирали. Маленькие грустные истории, нечего говорить. Но все это копится, и потом обнаруживаем мы таких вот безобидных в квартире со жмуром. Он и сам, наверное, не понял, что сделал. Испугался и сам нас вызвал. Это там случилось.

Я не понял:

– Где?

– Ну, там, – Стаматин кивнул вправо, как будто преступление случилось в холодильнике. – В Веселом поселке. За железкой. Был там когда-нибудь?

Мой бедный желудок сжался от таких новостей.

– Я в городе еще не совсем ориентируюсь. Может, и был.

Капитана эта неопределенность вроде как успокоила. Он с облегчением кивнул и снова потянулся за сигаретой.

– Погодите, – догадался я. – Вы меня что, в чем-то подозреваете?

– Нет. Никаких оснований. Но под ложечкой сосет от таких странных совпадений. Я не могу просто так забыть, что видел вас тогда у больницы. Вы разговаривали – этого достаточно, чтобы включить тебя в цепочку.

Стаматин виновато ухмыльнулся. Как будто не хотел расстраивать.

Как будто ему не все равно.

– И вот теперь он в камере до конца разбирательств. А ты здесь пускаешь слюни на мою простынь. Идти тут, от нашего дома до места событий, минут сорок? Меньше даже, наверное.

– Вам виднее, товарищ капитан. Вы же там были.

Я прошел в ванную и принялся сметливо умывать морду. Это и вправду было слишком неудачным совпадением, чтобы в него поверить.

– Что он сделал?

– Журналист?

– Да, – я наспех чищу зубы. По обыкновению для этого дома – пальцем.

Голос капитана спокоен и чуть устал. Я очень хорошо это слышу из-за тонкости стен.

– Позвонил нам сам, часу в четвертом. Сказал, что случайно зашел в квартиру, а там человек повесился. Ну, мы приехали с нарядом. Квартира вдрабадан, как тайфун прошел. Мужик в петле висит, этот на диване – белугой воет. На столе бутылка коньяка. Мы спрашиваем: знаешь его? Не знает. А как ты его обнаружил вообще? Зашел и обнаружил.

Я смотрю на себя в зеркало. Весь в мыле, изо рта течет пена. Белки глаз налиты розовым.

– А у мужика в петле, – буднично продолжал Стаматин. – Два зуба выбиты. И свежие гематомы. Как будто его пытали. Тут два и два несложно сложить: неладное видно. А свидетель, по совокупности вопросов, на которые не смог ответить, легко переквалифицируется в подозреваемого...

Мне нужно отсюда тикать – так подумал, промакивая лицо полотенцем.

– И чего с ним дальше будет?

– Зависит от обстоятельств. Может, они по синьке подрались. Тогда года три. Хотя, конечно, от журналиста не пахло.

– А если он и вправду на него случайно наткнулся? – осторожно предполагаю я.

– Ни в том месте, ни в то время? В это поверить еще труднее.

Я вышел в коридор.

– Ухожу, – известил я капитана, обуваясь. – Учиться.

– Если вдруг ты все-таки захочешь чем-то поделиться, – напомнил он из кухни. – То всегда можешь это сделать. Мыслями, тревогами.

– Нет, ну вы точно как воспитатель. Типа тьютор, – грустно усмехнулся я. – Вам что, так нравится посторонним людям помогать?

– Не особо. Лиза к тебе, похоже, привыкла. С ней такое нечасто случается. Обычно она сносно терпит только меня и домашних кошек. Поэтому просто помни: ты не один…

– Даже когда один. Присказка у вас дурацкая.

Меня несколько задело, что капитан поставил меня в один ряд с собой и кошкой. Следов которой, впрочем, в квартире не наблюдалось. Может, была когда-то. Средняя продолжительность жизни кошки составляет пятнадцать лет. Когда существо умирает – оно уже является полноценной частью семьи.

Что почувствовала Ерголина, когда существо покинуло этот мир?

Я натянул куртку, которая, по всем понятиям, принадлежит Стаматину.

– Это не моя присказка, – объяснил капитан. – Это одного хорошего человека. Я за ним жизнь донашиваю – и присказки тоже.

Закрывать дверь Стаматин не вышел – так и остался сидеть, обдумывая что-то свое, труднопонимаемое. На большой улице за домом я поймал частника. Еще оставались мелкие деньги в довесок к хрустким купюрам Косого.

– На Депутатскую, к клубам, – бросил водителю, садясь на заднее сиденье.

– Не рановато? – хмыкнул он.

– В самый раз.

– Двести.

Полез за деньгами. Нашел их в правом внутреннем кармане, вместе с документами и вчетверо сложенным тетрадным листком. Его у меня отродясь в куртке не было.

Полюбовался на бумажку, прикинул, что к чему, ну и развернул. Хмыкнул себе под нос:

– Проказа, блин.

Наверное, положила в тот момент, когда уходила. Сначала и не понял, что это такое нарисовано. По очертаниям вроде и человек, а посмотришь – каша какая-то. Только уголок рта можно разобрать, а остальное – как бульдозером прошлись.

– Так вот я какой, – сказал сам себе.

Хмурый водитель повернул голову. Подумал, что это я ему.

– Чего ты там лопочешь?

Ничего особенного. Спрятал листок в паспорт, между двумя бесполезными страницами. Мне восемнадцать лет, и с каждым разом испытания на храбрость становятся все более жестокими.

Но все же был в этой череде неприятностей один приятный нюанс. Одиннадцать цифр на уголке рисунка, написанные аккуратным, разборчивым почерком – как лунный луч, по которому приглашают прогуляться.