Тот октябрь был примечателен ранним наступлением Черного неба. Звучит как-то по-библейски, словно в городе с приближением зимы начинают проявляться первые признаки грядущего апокалипсиса.

Мне всегда оно таким и представлялось, это Черное небо. Будто над улицами мегаполиса сгущается непролазная тьма, еле разгоняемая дальняками с автострад. Эта нуаровая картинка плотно засела в моей голове еще в детстве, когда я мечтал о побеге из своего городка. Но по железной дороге от нас не ходили пассажирские поезда. Со временем и грузовых становилось все меньше.

На деле все оказалось прозаичнее. Черное небо не было черным. Наступающий с севера холодный фронт просто терялся в нашей розе ветров. Он запирался между огромным металлургическим комбинатом и предприятиями другого берега. Город вставал под купол. Несколько дней непрекращающийся дождь, как в фильмах про Вьетнам, прибивал черную заводскую пыль к стенам и окнам. А ветер поднимал ее назад, и эта взвесь носилась над нашими головами сизой дымкой – токсичной, кислой, с привкусом железа и сажи.

Смертность в крупных промышленных центрах, и это не домыслы, а статистика, значительно выше, чем в благополучных городах европейской части страны. Это, конечно, можно свалить на суровый сибирский образ жизни, в котором недружелюбие природы крайне удачно сочетается с человеческими слабостями. С водкой, в первую очередь. Но все здесь знают: Черное небо, раз появившись, отнимает у человека примерно месяц существования. Куда там сигаретам и алкоголю – никак не угнаться за этим явлением по качеству уничтожения организма.

Еще говорят, что в дни Черного неба существенно возрастает уровень мелких преступлений. Народ вдыхает испорченный воздух и дуреет, высвобождая самые малоприятные свои черты. Я и сам, впервые попав под эту молотилку, кажется, начал сходить с ума. Бесконечная вода с неба стирала представление о днях. Календарь на время пропал из головы за ненадобностью. Так ли важно, среда сегодня или четверг, если все эти дни уже слились в одну промозглую хмарь.

Так что не помню, что это был за день. Бутанов в свойственной ему манере читал нам лекцию о Пьере Абеляре. Был такой французский богослов. Бутанову он очень нравился.

«Грешен лишь тот, кто осознает свой грех», – цитировал он, охватывая аудиторию своим медным взором. Мы сидели, подставляя его мудростям понурые морды и пытались проявить участие, заинтересованность в судьбе давно умершего философа. Получалось скверно. Не помогали даже подробности его биографии, как будто нарочно созданные для пересказа на кафедре.

Пьер Абеляр за свои вольные трактовки Священного Писания был оскоплен церковью и сослан в заштатный монастырь. Именно на этой пикантной ноте в аудиторию тихо проник Митавский. Вид у него был забитый, как у комбинатной пыльной кошки.

Я даже пригляделся, не пьяный ли он? Не так уж много времени мне потребовалось, чтобы научиться определять состояние товарища по плавности движений.

Митавский был трезв и оттого немного зол.

– Танцуй, – приказал он мне, приземляясь напротив.

– Может мне еще колесом пройтись?

– Не зли меня, латышский стрелок… – промычал Леша, растирая виски. – У меня болит голова, ломит локти и, кажется, завелась грудная жаба. Несмотря на это крайне отвратительное самочувствие, я проявляю лучшие свои качества и несу тебе письмо.

– От кого?

– Передали у дверей. Ну так что, исполнишь традицию?

Я тихонько настучал по столешнице собачий вальс, а потом изобразил пальцами странный миниатюрный кардебалет.

– Подходит?

Митавский скривился. Письмо, извлеченное из его кармана, было смято. На бумаге остались капли влаги и рубцы. Впрочем, это все еще было настоящее человеческое послание. Я таких не получал примерно никогда. В цифровой век, когда многие уже забыли о том, как правильно писать, конверты пропитываются особой энергетикой.

– Никаких отметок...

– Боишься? Думаешь, старый друг принес тебе отравленное письмо?

– Нельзя знать наверняка. Чеченских сепаратистов примерно так и устраняли.

– Расслабься, Ио, – мученически оскалился Леша. – Сравнил, конечно, себя и горских боевиков. Кто же на тебя будет тратить дорогие яды? Максимум, хлорка.

Спасибо, подумал я. Успокоил, как умел.

– Тем более, – не унимался Митавский. – Это с высокой вероятностью любовное письмо. Я знал, Ио, что ты тот еще тихий омут.

Я хуже любого омута. Я – настоящая прорва эмоциональных узелков, необдуманных действий и тумана в голове. Как и все здесь, к слову говоря. Поэтому я распечатываю письмо с неудовольствием и аккуратностью сапера.

Внутри меня ждет безвкусная открытка. Приторно милый котенок в пастельных тоне держит табличку с посланием. Аккуратным почерком на ней написано: «Давай вместе вляпаемся в историю».

У котенка автостереоскопические глаза. Если открытку немного повернуть, то создается впечатление, будто он мне хитро подмигивает.

– Мда, – грустно тянет Митавский. – У нее мозг четырнадцатилетки.

– У нее?

– Девушка. Недурная собой. Ну, пусть будет семь из десяти. Восемь, с уважением к твоему вкусу.

Мне не требовалось много времени, чтобы понять, кто оставил это инфантильное послание.

По окончании мучительной лекции Бутанов скажет нам, потирая свое опухшее от миазмов Черного неба лицо:

– Выходя во внешний жестокий мир, помните, что Абеляр сказал: вера, не просветленная разумом, недостойна человека, – и громко ударит мысками берц, в которые намертво въелась терриконовская земля.

Эту мысль я буду долго произносить сам про себя, но так и не смогу осознать до конца.

– Ты видел сегодня Ерголину?

Митавский пожал плечами и сострил:

– Только во сне. Это считается?

Проказа не появлялась в институте уже пару дней. Заболела или просто не хотела никого видеть. Жалко, очень-очень жалко. Ее затравленный взгляд придал бы мне агностической уверенности. А так оставалось только неопределенно вздыхать, сминая и разрывая пальцами мягкую бумагу открытки.

Автор письма ждал меня на выходе. Юдифь сидела на ступенях с раскрытой книжкой на острых коленках. Она была бледная и очень хорошая, особенно в этом плащике и ворсистом длинном свитере.

– Что читаешь?

Юдифь демонстративно захлопнула книгу. Я не успел прочесть ее название.

– «Японцы — это люди, которые в основе своей повседневной жизни всегда осознают смерть. Японский идеал смерти ясен и прост, и в этом смысле он отличается от отвратительной, ужасной смерти, какой она видится людям Запада…», – процитировала она из памяти. – Япония. Ты был в Японии?

– Я нигде не был. Только дома и здесь.

– Зато я был, – встрял Митавский, навязчиво обращая на себя все внимание. – Синтетика эта ваша Япония. Ничего живого, только бетонные коробки и рыбные рынки.

– Вот как… – прошептала Юдифь томно и подняла на нас свои дымчатые глаза. – Отсюда не видно.

Она была растеряна, или же хотела казаться такой. Протянула мне руку, и я помог девушке подняться.

– Выглядишь хуже обычного, – неловко бросил я. Моя рыбья чешуя в тот момент снова, уже в который раз, треснула, обнажив глупого провинциального мальчишку. За свои восемнадцать лет он так и не научился должным образом проявлять участие.

– Задыхаюсь. Пойдем?

– Куда? – спрашиваю.

– Я же написала, – строго заметила Юдифь. – Вляпываться во что-то страшное.

Стоило немного покобениться, набить себе цену. Остроумно пошутить, в конце концов. Но я понимал, что делать это бессмысленно. Юдифь была всего лишь посланником, говорящей куклой на чужой лапе. Интересно, было ли ей от своего ярма хоть немного не по себе?

Она зачем-то приобняла меня, шутливо, не всерьез, и потащила за собой. Митавский помахал нам вслед и выдавил смешок. Ему и впрямь показалось, что он помог с каким-то сложным амурным делом. Наверное, сейчас отвернется и будет думать про себя: «Эх, Ио, латышский стрелок. Где бы ты без меня был. Аж тошнит от твоей беспомощности».

Юдифь увела меня за угол.

– Я ждала тебя полтора часа, – строго сказала она.

– Прости. Это не повторится.

– Знай, что Мы этого не любим.

В слове Мы содержалось вымученное чувство коллектива. Понятно, что бедную Юдифь вынудили караулить меня и разыгрывать этот спектакль. Кто? Вестимо, кто. За институтским корпусом нас поджидал длинный и широкий автомобиль, напоминающий по размерам добрый катер.

Юдифь спросила:

– Прокатишься со мной?

Самоотвод не предполагался. Она открыла мне заднюю дверь и пригласила садиться. А сама разместилась спереди, напротив водителя.

Лет сорок назад этот автомобиль представлялся вершиной автомобилестроения, передвижным номером люкс для представительных яппи. Но его время ушло, как и представления предков о роскоши. Мягкие диваны продавились и были прожжены окурками. Пахло в салоне так, что амбре улицы уже не воспринималась чем-то столь отторгающим.

– Что у вас за мода такая – ездить на всяком хламе, – пронудел я, вспоминая «восьмерку» Стаматина.

Водитель хмыкнул. Я не разглядел его лица. Первое впечатление составил по нескольким кожаным складкам на его бритой голове. Башка у водителя была круглая, почти как мяч.

– Не обижай Валеру, – наставляла меня Юдифь, прикладывая лоб к холодному стеклу. Наверное, мучилась мигренью. – Валера – шаман, он тебя быстро изведет.

– Я не шаман, – опроверг водитель. У него оказался на удивление писклявый для столь мощной комплекции голос. – Я тувинец.

Это прозвучало угрожающе. У тувинцев весьма специфическая слава наглухо отбитых людей. Слухи о них ходят разные, и хороших, если честно, мне не попадалось. Говорили, жители государевой окраины известны своей агрессивностью. Они носят с собой острые ножи и не преминут ими воспользоваться, если что-то покажется им неугодным.

Мы можем сколько угодно признаваться в толерантности и любви к ближнему, но в такие жизненные моменты в голове начинается копошиться червячок предрассудков. Мне повезло: тувинец Валера был тогда в приемлемом расположении духа. Повернувшись ко мне и явив свое немного приплюснутое пухлое лицо, он объяснил:

– Люди – свиньи. Я на этом «Линкольне» третий год. Когда он сюда приехал, то весь блестел, изнутри и снаружи, – Валера плохо выговаривал звук «ж». Вместо него получалось какое-то горловое дребезжание. – У него был хороший хозяин там. А здесь я стал на нем свадьбы возить. Шампанское разливали. Блевали на ковры. Много всего было.

На дверной карте, прямо под моей рукой, была встроена пепельница. Я зачем-то открыл ее. Не знаю, наверное от образовавшейся в машине напруги захотел чем-то себя занять.

В пепельнице лежала смятая пачка кондомов.

– Да, – согласился я, захлопывая крышку с хромированным ободом. – И вправду машина с историей.

Юдифь рисовала на запотевшем окне грустную рожицу.

– Мой тебе совет – не трогай тут ничего. Еще не хватало что-нибудь подцепить.

– Не пиздите. Тут стерильно, – подал голос тувинец и завел рявкающий американский мотор.

Машина задрожала, когда под ее капотом проснулось это явно неэкологичное нечто.

– Если вы меня покататься позвали, то давайте как-нибудь в другой раз. На следующих выходных я свободен.

– Косой попросил у тебя помощи, – таинственно проговорила Юдифь. – Это не займет много времени.

Щелкнули электрозамки, и мы тронулись. Тувинец вел агрессивно, то и дело ругаясь и прожимая кнопку клаксона. Пока он закрывал шашки, обгоняя грузовики на подступах к проспекту, я искренне молился. Девушка отрешенно смотрела, как капли ползут по окну. Для нее такой метод передвижения уже стал рутинным занятием.

Пребывающий в смоге город действительно нес на себе отпечаток инфернального зла. Человеческие фигуры на пешеходных переходах странно покачивались – наверное, это из-за атмосферной ряби, напоминающей эффект старой пленки. Воздух в городе дрожал, дрожала пыль и вода. В такой неприятной компании нет-нет, да и тебя тоже сведет судорога.

– Куда ты прешь, кодак, а? – зарычал Валера, когда его неаккуратно подрезал старый дедов «жигуль».

Юдифь зачем-то разъяснила:

– Кодак – это у них половой член.

Покрыв матом всех в городе аваев и угбаев, тувинец Валера свернул на улицу Ольги Жилиной. Понятия не имею, кто была эта Ольга и чем знаменита, но до дома Лизы Ерголиной отсюда было не более получаса ходу. Нужно только пересечь железнодорожную насыпь.

В старой дореволюционной железке был какой-то цивилизационный парадокс. Проходя через город, она четко делила районы на благополучные и, скажем так, немного запущенные. С той стороны возвышались брежневские высотки. Тут же бал правили четырехэтажные домики, возведенные, наверное, еще во времена улыбчивого председателя Маленкова. С тех пор ничего особо не поменялось: ни в самом районе, ни в его жителях. Новая кровь сюда не стремилась.

Юдифь с облегчением выдохнула:

– Приехали. Делай все, как Косой скажет, хорошо?

Она провела меня в подъезд, тувинец Валера шел следом. Дверь была настежь открыта и подперта кирпичом. В нос сразу вдарил запах мочи. Он тут настаивался годами, выдавая такую палитру мерзости, что по началу у неподготовленного человека могла закружиться голова.

Мы поднялись на третий этаж. Юдифь трижды постучала в хлипкую дверь, слаженную из фанерного листа. Когда она отворилась, я увидел Косого – еще более взведенного, чем обычно.

Степовой выглядел крайне странно. Он стоял, облокотившись на дверной косяк. В зеленой камуфляжной одежде и почему-то тельняшке. С плеча Косого свисал золотой аксельбант. В руке он держал кочергу.

– Вас только за смертью посылать, – угрюмо процедил он. – Заходите.

Юдифь призывно толкнула меня в спину, и я первым пересек порог. В квартире царила подлинная катастрофа. Прямо на полу в узкой прихожей была разбросана верхняя одежда: бушлаты, ватники с разводами на рукавах. Шапки. Раздался хруст – это я наступил на осколок зеркала. Мы отражались в нем все сразу, троились, как в калейдоскопе.

– Иоаким, ты чего такой заторможенный? Проходи в гостиную. Сейчас стол накроем, – сказал Косой, и я пошел. – Ты мне минералку принесла?

– Принесла, – ответила Юдифь.

– Запыхался. Попробовал уже из-под крана пить, но это просто забей… А пожрать?

– Привезла бутерброды.

Что должно быть прикручено к стене – выдрано с мясом. На входе в гостиную я перешагнул через разломанный шкаф. В комнате все было также. И еще кое-что там было.

– Здравствуйте, – испуганно бросил я.

Под окном, выходящим в запущенный двор, сидел человек. Смуглый, коренастый, в майке и трусах. Увидев меня, он округлил глаза и принялся громко призывно мычать, суча ногами. В такт его движениям по батарее загремели наручники.

Что-то членораздельное человеку мешал сказать черный слюнявый кляп.

– Валер, поищи там на кухне что-нибудь…

– Коньяк?

– Неси коньяк, – согласился Косой.

За стенкой бесновался тувинец, а Степовой вошел в гостиную. Застал тот момент, когда я и мужик под окном играли в гляделки и старались не моргать.

– Ну, ты садись, – заботливо предложил Косой. – Вот же диван. Сейчас будем пить чай или чего покрепче. Ты пил чай на минералке? Я вот раньше очень любил, когда в деревню ездил. Прикольно получается.

– Косой, – перебил я, проглатывая ком. – А это кто?

Хозяин Степи аккуратно положил свое орудие на журнальный столик – единственный, пожалуй, островок спокойствия во всем этом тотальном разъёбе.

– Это Семен, – объяснил он буднично. – Юрбеков. Прапорщик бывший. Хотя, наверное, прапорщиков бывших не бывает, да?

Юрбеков затрясся, когда Косой обратил на него внимание. Зажмурился, по щекам тут же потекли крокодильи обильные слезы.

– Прапорщик Юрбеков – известный был персонаж, – приговаривал Косой, ходя по комнатке кругами. С каждым новым виражом он приближался к пленнику все ближе. Я уже видел его эту манеру. Плохой знак.

– Его все ненавидели. Руководство – за то, что он воровал. Коллеги – за то, что человек был говно. Комитет солдатских матерей на него жалобы тоннами строчил. Такие там истории были, ух. На «Войну и мир» потянет.

Приблизившись к Юрбекову, Косой схватил его за редкие волосы и потянул вверх. Прапорщик завыл белугой. Прерывисто, как будто смеялся.

– Все спрашивали постоянно: а что же это говно не выпрут из армейки-то? На нем же печать негде ставить. Но были причины, держали при себе.

Сказав это, Косой шмыгнул носом и вытерся рукавом.

– А выгнали его в итоге за пьянку…

Косой несколько раз всадил ботинок Юрбекову в живот. Прапорщик скулил и дергался, батарея ходила ходуном. Я отвернулся.

На шум пришла Юдифь. Она где-то разыскала целое большое блюдо и разложила на нем бутерброды: с сыром, колбасой и веточками петрушки. Как в театральном буфете. Тувинец принес коньяк.

– Рюмки только две, – виновато бросил он.

Косой отмахнулся.

– Из горла попьем. Садитесь.

И мы сели. Как тут было не послушаться. Хозяин «Степи» тут же принялся хлестать минералку и жевать. Потом хорошо, со знанием дела, втрепал коньяка. И выдохнул, повеселев.

– Раньше бы приехали, – говорил он, ковыряясь ногтем в зубах. – Такое шоу посмотрели. Салют на День Победы отдыхает. Я его тут гонял, как сидорову козу. Так хорошо было, спокойно. Но без публики, конечно…

И цыкнул.

– ...вообще не то.

Тувинец был храбрым – присутствие пленника его никак не смущало. Он тоже ел и даже облизывал пальцы. Но коньяка пить не стал: сказал, что за рулем. Только мы с Юдифью сидели подмороженные и пялились на раскуроченный Косым телевизор. В экране, разбросав трещины, зияла черная дыра.

– Вляпались, да? – тихонько спросил я у Юдифи.

– Просто заткнись.

Косой насытился и хлопнул в ладоши. Продолжил.

– Я вас зачем сюда пригласил. Если военная прокуратура оказалась неспособна провести полноценный суд над преступником, то, может, мы сумеем эту ситуацию побороть? Как вам идея? Я вот Иоакиму уже говорил: злодеем себя не считаю. Все надо делать по закону, потому что закон – есть искусство добра и справедливости. Обвиняемому нужен реальный суд. А суду нужны кто?

– Два адвоката, – улыбнулся Валера. – потому что зачем на суде прокурор?

Косой грустно вздохнул.

– Эх, дурак. Суду нужны беспристрастные, взятые со стороны, – он недвусмысленно посмотрел на меня. – При-сяж-ны-е. Если я один тут буду все устраивать, это будет самосуд. Поэтому давайте вы решите, что с ним делать.

Мы промолчали, и Степового это полностью удовлетворило. Он снова схватился за кочергу.

– Тяжелая дрянь. Общепризнанно лучшее орудие в споре, начиная с 1946 года...

Выйдя в центр разрушенной комнаты, он расправил руки, готовя для нас ораторское представление. Надышался, раскрылся, и заговорил с поучительной интонацией.

– Господа и дамы. Прошу вашего внимания. Перед вами очень грустная для нашего общества картина. Настоящий зверь под личиной человека. Семен Юрбеков родился в солнечном Нальчике в 1978 году. Папа у него был зубным врачом, а мама работала технологом на электровакуумном заводе. Думается мне, что Семен вырос бы нормальным человеком, если бы подольше задержался на кабардино-балкарской земле. Но через три года его семья переехала к нам, и что-то пошло не так. Наверное, климат. Семен жил в этом самом доме, гулял по этому двору. Возможно, мучил кошек. Это мое личное предположение, не для протокола. В девятилетнем возрасте был поставлен на учет в детскую комнату милиции за то, что подговорил знакомых ребятишек вместе с ним обнести ларек пиввод.

Юрбеков пытался что-то говорить, но из-за кляпа все его увещевания сливались в бульканье.

– Тихо, – приказал ему Косой, прикладывая к губам кочергу. – Вам слово дадим. В девяносто шестом году Семен провалил вступительные в наш политех и отправился служить в армию. Удачно разминулся меж двух войн. После прохождения срочной службы поступил в школу прапорщиков и таки получил положенное ему звание. Служил тут, в военной части под Боровым. Не дальний свет. Хорошая часть, образцово-показательная. Только вот с приходом Юрбекова начала в ней творить какая-то чертовщина. Сначала мелочи: недостача на продуктовом складе, потеря комплектов обмундирования. Так везде было, жрать-то прапорщикам тоже хочется. Время шло, аппетиты Юрбекова тоже росли. И уже в две тысячи третьем его взяли за жопу при попытке украсть со склада центнер горюче-смазочных материалов. Или это в пятом было, а?

Прапорщик склонил голову.

– Неважно. Скандал обещал быть на всю область. Руководство части подумало-подумало, да и решило Юрбекова простить. Мало ли, начнется разбирательство, головы полетят. Оставили горемыку. Но следили за ним все, чтобы не дай бог какой рецидив. И прапорщик озлобился, конечно, что подкормка кончилась. Стал срываться на солдатах. О нем легенды ходили, ну чисто дикий прапор. Гнобил невысоких, толстых. Наоборот, сильно дохлых. У него была одна фишка. Валера, а принеси табуретку с кухни?

Тувинец все исполнил – вернулся с табуреткой.

– Спасибо. Меняемся, – Косой забрал табуретку и ухватил ее за ножку, как какой-то экзотический спортивный снаряд. Кочергу оставил водителю поиграться. – Называется это «пробить лося». Знаете, что такое? Солдат встает на колени и держит руки на головой – типа рога. А второй игрок лупит его по этой самой голове. Обычно кулаком, но в предельно извращенном случае табуреткой. Чтобы прям сидушкой в лоб. Прапорщик это очень любил, но иногда не рассчитывал силу. Один раз эта игра очень плохо кончилась. Один дух не справился с заданием. Удар вышел такой, что он потерял сознание. Очнулся уже в госпитале, с сотрясением. И не видел ничего толком, потому что глаза в разные стороны разъехались. Один влево, а другой вправо.

Я все понял. Не подал виду, конечно. Эта распаханная вдоль и поперек квартира, кляп во рту Юрбекова, показательная пытка – все имело бесчеловечный смысл.

– Один глаз потом на место все-таки встал. Духа комиссовали, отправили домой. А Юрбеков, – Степовой ухмыльнулся. – Он тефлоновый. К нему вообще не пристает. Это был не первый и не последний случай. В разные годы от него пострадали минимум семь бойцов. На самом деле больше, просто не признаются. Можно задать справедливый вопрос: а почему вот теперь-то, когда все стало очевидно понятно, он все еще оставался на службе?

Юдифь хотела что-то сказать и уже было открыла рот. Но вовремя поняла, что никакого ответа от нас не требуется. Степовой просто растягивал удовольствие.

– Я отвечу – снежный ком. Его прикрыли в самом начале, потому что испугались: вдруг отцов-командиров накажут. А потом ком все рос, рос, угроза погонам становилась все обширнее. Уволили его всего год назад. Казалось, хоть какое-то, но воздаяние. А вот хрен вам, господа присяжные заседатели. Годами прапорщик изливал свою злобу на безмолвных пацанов. Он привык так жить, а теперь жертв не было. Зато дома была жена и дочка…

– Сука, – высказался тувинец, сжимая кочергу. – Мусор-нелюдь.

Косой поставил табурет на пол и сел на него, сцепив пальцы в замок.

– Они живы, слава богу. Уехали из города. Бросили его тут одного подыхать в собственном говне. Все у них будет хорошо, потому что хуже уже точно быть не может. Что, прапорщик, скажешь нам чего умного?

Схватив Юрбекова за пухлые малиновый нос, Косой вытянул из его глотки кляп. На поверку это оказался черный и очень плотный пановый носок.

Прапорщик хлопнул нутром, как откупоренное шампанское. И пролепетал:

– Не надо. Не надо. Нет.

И завертел головой. Может, подумал, что все мы ему привиделись в делирии? Сейчас морок спадет, и он снова окажется один в своей пустой квартире.

Я бы, может, тоже хотел, чтобы у прапорщика получился этот фокус. Но мы были настоящие, из плоти с кровью, и так просто исчезнуть не могли.

– Что «не надо»? – спросил Косой. – Отвечать за свои поступки не надо? Простить засранца? Ты столько людей чуть не извел. Ты почти как Менгеле.

– Я все понял, – прошепелявил прапорщик, пытаясь схватить Косого свободной рукой за штанину. И то ли от страха, то ли спьяну, промахивался мимо нее и сжимал пустоту.

– Решительно все. Прошу…

Но хозяин «Степи» только желваками заиграл. Ему быстро наскучило играть в суд, а крушить было больше нечего.

– Их проси, – Косой указал на нас. – Они будут решать, что с тобой делать. Не я.

Мне стало холодно. Где-то на спине.

– Да что тут решать. Убить, и все, – бросил Валера резко. – У нас с такими разговор короткий. В городе живут люди, звери живут в лесах. Вот и отвезем его в лес, привяжем к дереву. И пусть его там твари сожрут.

Юдифь поджала ноги.

– Где же ты лес со зверьми найдешь? На сто километров вокруг города только совы и белки. Медведь давно ушел. И волк тоже.

– Собаки. Я знаю, где много бродячих псин. Покажу. Это будет правильная смерть – дать последнее подношение природе, прежде чем уйти на новый виток.

Косой удовлетворительно кивнул. Ему должны были быть по нраву буддистские практики – особенно столь экзотичные, прямиком из Тибета. Или рериховской Шамбалы, кто же разберет эти пигмейские обычаи.

– Кормить собак – это хорошо. Оно же в душе гнилое. А мясо вроде и ничего.

Прапорщик бросил на меня затравленный взгляд. Его бычья выпяченная губа, результат недельного пьянства, дрожала.

– Я в монастырь уйду, – выпалил он. – Ни к кому больше не прикоснусь. Не казните.

Мне не стало его жальче. И нет, я не поверил ни про какой монастырь. Просто в тот момент я присмотрелся к сидящем передо мной Юдифи и тувинцу, и почему-то решил, что они сейчас готовы совершить очень большую ошибку.

Потому я сказал – твердо, насколько хватило в этой ситуации сил:

– У нас мораторий.

– Какой, блять, мораторий?

– На смертную казнь, – разъяснил я тувинцу. – Мы не убиваем людей за проступки. Это вроде как наша гражданская позиция.

– Где ты тут человека увидел?

– Убийство, пусть и законное, ведь не только преступника наказывает. Оно наказывает и палача. Я не хочу просыпаться по утрам и вспоминать, что натворил.

Косой сложил руки на груди и, укорил меня:

– Замараться боишься?

– Но ты же сам мне говорил, – напомнил я. – Что девяностые кончились...

«Девяностые вернутся – и нахуярят всем по щщам», мелькнул у меня в голове злой рефрен с диска Косого.

– Что скажет европейское сообщество, если Косой будет себя вести, как император в колизее?

Степовой крепко задумался, на его лбу проступила глубокая стариковская морщина. Все замолкли. Только прапорщик скребся, отколупывая от стенки штукатурку. Наверное, хотел вырыть себе нору и спрятаться в ней до наступления весны.

Наконец, Косой согласился.

– Это тоже мнение. И оно имеет право на то, чтобы быть высказанным. Для этого я тебя, Иоаким, и позвал. Давайте проголосуем? Кто за то, чтобы прапор был отдан собакам?

Тувинец резво поднял свою лапищу.

– А кто думает, что надо бы оставить его в этом говне доживать свой век?

Я распахнул ладонь. И Юдифь тоже – осторожно так.

– Прости, Валер, – Косой развел руками. – Демократия.

– Припугивание толпы толпою в интересах толпы.

Тувинец с размаху бросил кочергу на пол. Мы вздрогнули, а он, подняв свое грузное тело, вышел из гостиной прочь.

Прапорщик не скрываясь плакал, старательно сжимаясь до размеров игольного ушка.

Юдифь прилаживала непослушную прядь, заправляя ее за ухо. А та, как пружинка, норовила вернуться назад.

Косой жевал язык.

Наконец, он приказал нам:

– Подождите меня в машине. Я скоро.

– Спасибо, детки, – кричал нам вслед пленник. – Я клянусь, честью клянусь, никогда. Никогда больше.

Никого не стесняясь, Юдифь смачно плюнула ему на порог. Прокляла, выходит.

С величайшим облегчением я покинул эту квартиру. Во дворе я сел на скамейку и подставил лицо дождю с запахом соляры. В авто напротив громко, смешивая русскую и нерусскую брань, изнывал по справедливости тувинец.

Я вытянул ноги. Потянул на себя носки, чтобы мышцы болезненно напряглись, и надел наушники. Выбрал режим случайной песни.

Себя вспоминать очень непросто,

Снова стучат по ногам тормоза,

Мятая, грязная простынь, мятая грязная простынь.

В клетке бьется птица уставшая,

Потертым пером на перрон упав,

Разбилась в этой войне золотая,

Спрятав последнее счастье в рукав.

Прослушал этот отрывок раза три, вбил его сапогом в память. Из подъезда вышел Косой с большим надутым пакетом. По-хозяйски оттолкнул кирпич, придерживающий дверь, и та захлопнулась.

– Нравится музло? – спросил он, садясь рядом. Я кивнул. – Будет время – еще тебе пару сборников нарежу.

– Ты его там точно не убил?

– Пусть живет, – буркнул Косой, доставая из пакета красную пачку «Примы». – Затрофеил тут по мелочи. Видак японский, кофемолку. Чтобы знал, гад.

Закурив, Степовой откинулся назад, пуская в небо кольца дыма.

– Дай свой номер, – попросил он.

– Зачем?

– Ну не буду же я за тобой каждый раз «Линкольн» гонять. У Валеры своих дел по горло.

– Нет телефона. Разбил.

Если бы не ты, Косой, то и не разбил бы.

Степовой хмыкнул.

– Вот как. Хочешь, подарю?

Он принялся рыться в пакете. Перебирая какой-то хлам, нашел и ткнул мне в бок пластиковым обмылком.

– На первое время. У такого нищеброда, как Юрбеков, другого не водится.

Я взял трубку со слабо прикрытым отвращением. Она, впрочем, работала и могла пригодиться.

– И это тоже возьми. Типа за то, что побеспокоили.

Косой достал кошелек, отсчитал несколько купюр. Тысяч двадцать получилось. Я взял без счета.

– Спасибо, что приехал. Для меня это было важно.

– У меня особо выбора не было.

– Это правда, – подтвердил Косой. – Но все равно спасибо. Я давно хотел прапорщика навестить. Побеседовать, так сказать. Но постоянно останавливало то, что знал – убью его. Как пить дать убью. А мои мне слова поперек не говорят, даже когда что-то плохое делаю. Нужен был человек со стороны, перед которым мне было бы стыдно.

Он виновато улыбнулся. Протянул мне цигарку, но я отказался.

– Зайди в «Степь», как время будет. Ты ровный, Иоаким. Последовательно нейтральный. Я таких уважаю. А теперь, коли ты уж повязан со мной в некрасивых делах, то я с тобой и пооткровенничать могу. Осторожненько так, без перегиба.

Я спросил прямо:

– О Тишине?

– И о тишине, и о громкости. Сколько времени?

Приближалось к шести.

– Много. Я пойду.

– Мы же на колесах. Давай отвезем тебя домой.

Я не хотел домой. Не сегодня. Каждый вечер с того самого злополучного дня по территории нашего изолированного квартала уныло катается полицейский джип. Мокрая темнота за окном озаряется синими проблесковыми маяками. Человеческие фигуры появляются в окнах и смотрят на это светопредставление, испуганные и отрешенные.

Наверное, менты тоже смотрят в окно своей машины, любопытные, как мышки в поезде дедушки Дурова. И греются, протягивая руки в дутых рукавах к дефлекторам печки. Думают: нахера мы тут?

Я встал и кратко попрощался.

– Бывай.

– Есть такая китайская притча, – сказал он уже мне в спину. – Владыка княжества однажды понял, что земли его слабы и требуют союзника. Во все стороны света он послал гонцов, чтобы оного изыскать. Но ни один гонец не поскакал в соседнее княжество за рекой. Узнав об этом, сосед очень расстроился. Он приехал к князю и с укором сказал ему: не нужно искать далеких друзей. Если вы будете тонуть в нашей общей реке, то глупо надеяться на помощь лучших пловцов, живущих за тридевять земель.

Я обернулся.

– К чему это?

– Прапор орал друниной два с лишним часа. Я бил его, разматывал ему квартиру так, что грохот на соседней улице было слышно. И знаешь что, Иоаким?

Косой на секунду замолк, стряхивая пыль на свой золотой аксельбант.

– Никто не пришел хотя бы спросить, что случилось. Я думал, что смерть – самое худшее, как я могу наказать эту сволочь. А оказалось, – хозяин «Степи» покачал головой. – Что он и без меня себе устроил ад.

Спустя пятнадцать минут я перебрался через железнодорожную насыпь, отделяющую край хибар и бараков от нормального города. Остановился полюбоваться, как на запад идет московский скорый поезд.

До Москвы было далеко – почти два дня ритмичного стука колес. Люди готовились к долгому путешествию. Может, пили чай или переодевались, заправляли постели. Мне сделалось от этого спокойнее. Хоть кто-то сможет удрать от Черного неба и не захлебнуться в суспензии.