Часть 1

В тот день Азусагава Сакута стоял под небом Шичиригахамы.

9 апреля. Воскресенье.

Погода ясная.

Солнце уже клонилось к западу.

На парковке у моря, где еще оставалось достаточно свободных мест, лениво гудел ветер. Туристы направляли камеры смартфонов на пейзаж с видом на остров Эносима, только Сакута стоял, слушая шум прибоя у себя за спиной. Его взгляд устремился на стильное кафе посреди стоянки.

Когда он открыл дверь…

— Добро пожаловать!

Жизнерадостное приветствие эхом прокатилось по залу, голос, который он прекрасно знал.

За стойкой стояла в фартуке Миори.

Их взгляды встретились, и девушка недовольно скривила губы. Но это длилось всего миг: пока Сакута подходил к стойке, она уже успела вернуть на лицо приветливую улыбку образцовой сотрудницы кафе.

— Вы уже выбрали, что будете заказывать? — спросила она холодно, словно не знала его вовсе.

— Айс-латте и локо-моко, пожалуйста, — спокойно ответил Сакута, не моргнув.

— Больше ничего?

— Слушай, Мито…

— Раз уж ты пришел ко мне на работу, значит, нашел способ встретиться с Токо? — перебила она, безошибочно угадав суть.

— Нашел, — без колебаний ответил Сакута. — Поэтому я пришел забрать тебя.

— Я, как видишь, на смене.

— Я подожду, пока закончишь. Когда смена кончается?

— Не скоро, — сказала она, глядя ему прямо в глаза с выражением «Не надейся».

— А? Мито, разве ты не через полчаса заканчиваешь? — раздался голос сзади.

Из-за спины Миори вышел мужчина, судя по всему менеджер. Он поставил перед Сакутой стакан с айс-латте на подносе и, словно подбадривая, бросил ему выразительный взгляд «Удачи», после чего спокойно вернулся на кухню.

Миори бросила на него испепеляющий взгляд — тот самый, что без слов говорил: «Спасибо, услужил».

Но тут же повернулась к Сакуте и, демонстративно выпрямившись, сказала с вызовом:

— До конца смены еще целых тридцать минут.

— Ну что ж, постараюсь продержаться тридцать минут.

***

Пока Сакута ел локо-моко, поданное чуть позже, и смотрел, как закат окрашивает море за окном в вечернее сияние, полчаса пролетели незаметно.

Он подождал еще минут десять, пока Миори переоденется, и они вышли из кафе. На выходе он почувствовал на спине чей-то теплый, слишком уж любопытный взгляд.

— Менеджер, сто пудов неправильно понял, что между нами.

— Возможно, решил, у нас стадия неловких отношений, как мы стали встречаться.

— Ну, «неловкие отношения» — это он точно подметил.

— Правда?

— Ах да, я ведь забыла, ты же бесчувственный, — легко улыбнулась она, бросив на него взгляд сбоку.

Они засмеялись, и, сами того не замечая, пошли к морю.

Отойдя от кафе, стоявшего посреди парковки, они шли вдоль волнореза. Над головой кружил морской ястреб, спокойно рассекая воздух.

— Мито.

— Мм?

— Ты правда хочешь встретиться с Киришимой Токо?

— Вчера же сказала, что хочу, — театрально ответила она.

— Тогда почему соврала про смену? Сказала, у тебя еще есть работа.

— Потому что хотела поскорее вернуться домой и прибраться в комнате.

Ее тон не дрогнул ни на секунду.

— А может, ты просто не хочешь с ней встречаться?

— Зима ведь уже кончилась, пора убирать теплые вещи, — ответила она, не глядя в его сторону.

Ее взгляд был устремлен вдаль, в сторону Эносимы.

— Мито, ты ведь не ради встречи с Киришимой Токо переписала реальность.

Она молча остановилась. Ее глаза зацепились за его фигуру.

— Ты просто все это время бежала. И добежала до этой реальности.

Он тоже остановился. Остановился посмотреть на Миори.

Миори смотрела прямо, не отводя взгляда.

— «Бежала»… от чего? — еле слышно спросила она наконец.

Если бы ветер дул чуть сильнее, Сакута бы, наверное, не расслышал.

— Конечно же, от Киришимы Токо.

Вот почему, как бы она ни меняла реальность, Миори так и не смогла попасть в тот мир, где Токо все еще жива. Вот почему она так и не смогла туда добраться.

Миори никак не отреагировала.

Миори не из тех, кто не понимает сказанного. И именно потому, что она все прекрасно поняла, полное отсутствие реакции показалось Сакуте неожиданным.

Он был уверен: стоит ему указать, что она просто бежала от реальности — и Миори вспыхнет, скажет, что это чушь, начнет обвинять его, лишь бы скрыть замешательство от попадания в точку.

Или, на худой конец, прикроется привычной, натянутой улыбкой и переведет разговор.

Но нет.

Она не сделала ни того ни другого.

Просто стояла и смотрела прямо на него — спокойно, без выражения.

— Попалась, да… — с легкой, почти смущенной улыбкой сказала Миори, чуть отводя взгляд.

— Значит, ты и сама понимала, — произнес Сакута, не скрывая удивления.

Она не ответила ни «да», ни «нет» — лишь чуть заметно улыбнулась как обычно.

— Сакута, ты знаешь песню Turn The World Upside Down?

— Та, что Май пела на фестивале?

— Угу. Текст этой песни:

«Я рада, что встретила тебя.

Теперь я вижу все иначе.

Моей родной души больше нет,

Но песнь любви, что я слышала, говорит одно —

Мы обязательно встретимся вновь.

Не бойся сбиться с курса,

С наступлением утра открой дверь и выходи.

Хотя будущее и не предопределено,

Завтра я снова останусь одна.

Мне не с кем будет его разделить.

В моей душе — ничто.

Если я должна так себя чувствовать, то кажется, будто

Лучше бы я никогда не встречала тебя».

Миори произнесла всю песню от начала до конца — тихо, будто цитировала.

— Помнишь наизусть… как и положено настоящей Миори.

— Это ведь слова, которые Токо написала в последний раз.

Голос Миори дрогнул, будто слегка пропитался влагой. И ее лицо — обычно сухое, словно безжизненное, — впервые выглядело по-настоящему живым.

— Думаю, она написала их прямо перед аварией. Когда Токо доставили в больницу, из ее сумки достали наш дневник — тот, что мы вели вместе. На странице от двадцать четвертого декабря были эти слова.

— Значит, для тебя это стало ее последним посланием.

— Лучше… лучше бы она никогда меня не встречала.

— …

— Если бы не я, она бы не пошла за булочками с карри… и не умерла бы.

— …

— Я просто хотела помириться. А вот для нее, похоже, все было уже по-другому.

Эти слова, та песня ясно об этом говорила.

Миори и вправду так думала.

— Ну а как же иначе? Когда мы поссорились, я сказала ужасную вещь: что песни Токо все равно никто не слушает, что над ней только смеются, что ей бы лучше остаться дома и выращивать чай, как ее родители.

— И что она ответила?

— Сказала: «Извини, я, наверное, слишком давила» — и улыбнулась… так грустно. А когда мы прощались, добавила: «Но мне хотелось, чтобы ты поняла». И тогда ее лицо стало еще печальнее.

Миори неловко улыбнулась — будто стыдилась за саму себя. В ее лице смешались растерянность, тоска и желание спрятать все это за маской спокойствия — лицо стало тусклым, серым.

— После всего… ты все еще хочешь быть моим другом?

Сакута отвел взгляд, оперся спиной на бетонный волнорез, потом медленно заговорил, переходя к главному:

— Слушай, Мито.

— Что?

— Почему та песня такая короткая?

— Потому что больше текста не осталось, — спокойно ответила она, не задумываясь.

— А почему она заканчивается фейд-аутом?

Молчание. Теперь Миори не ответила. Не потому, что не хотела, а потому, что, похоже, сама не знала.

— Может, текст закончился, но у самой мелодии было продолжение?

Ее зрачки едва заметно дрогнули.

— Я прав?

— С чего ты решил? — задала она ясный, полный любопытства вопрос.

Ее вопрос для Сакуты стал ответом. Если она переспросила — значит, в той песне и вправду было продолжение.

— Ответ тебе даст она, — сказал он, отойдя от волнореза и глядя в сторону моря.

Внизу, на песчаном берегу, стояла знакомая фигура. Девушка в форме школы Минегахара — Сёко.

— Она? — удивленно переспросила Миори, тоже поворачиваясь к морю.

Следуя взгляду Сакуты, она увидела Сёко. Школьница подняла голову и встретилась с ней взглядом.

На песке у ног девушки крупно, так, что видно даже сверху, были выведены строчки из Turn The World Upside Down.

— ? — непонимающе нахмурилась Миори.

Ее растерянность была естественной: невозможно было сразу осознать, что происходит.

И тут Сёко так громко, что даже наверху отчетливо слышно, сказала:

— Приятно познакомиться! Меня зовут Макинохара Сёко!

Брови Миори дрогнули. Она в удивлении замерла, не в силах отвести взгляд от девушки на пляже. Очевидно, она знала это имя — из письма матери Токо. Но, судя по лицу, никогда не думала, что и вправду встретит Сёко.

— Я получила от Киришимы Токо свое будущее, — сказала Сёко, мягко положив ладони себе на грудь.

В ее жесте чувствовалась благодарность, как будто благодарила Токо за возможность жить.

Сакута молча наблюдал, а Миори, все еще ошеломленная, тихо пробормотала:

— Так вот что ты имел в виду, когда говорил: «Пойдем к Токо»… — пробормотала она, искоса бросив взгляд него.

Обычное лицо Миори.

— Пока что только наполовину, — расплывчато и коротко ответил Сакута.

Миори снова нахмурилась, будто хотела спросить, что он имеет в виду. Ее губы чуть приоткрылись, но прежде, чем она успела что-то сказать, голос Сёко с пляжа перебил ее:

— Пожалуйста, прочти!

Сёко стояла у конца строк песни и медленно пошла сверху вниз.

«Я рада, что встретила тебя.

Теперь я вижу все иначе.

Моей родной души больше нет,

Но песнь любви, что я слышала, говорит одно —

Мы обязательно встретимся вновь.

Не бойся сбиться с курса,

С наступлением утра открой дверь и выходи.

Хотя будущее и не предопределено,

Завтра я снова останусь одна.

Мне не с кем будет его разделить.

В моей душе — ничто.

Если я должна так себя чувствовать, то кажется, будто

Лучше бы я никогда не встречала тебя».

Сёко, медленно шедшая по песку, остановилась у последней строки.

— Эти слова… что с ними? — спросила Миори, переводя взгляд на Сакуту.

— Как называется песня? — вместо ответа спросил он.

— Turn The World Upside Down.

— И как ты это понимаешь?

— Ну… «перевернуть мир с ног на голову»?

— Думаю, именно это и имела в виду Киришима Токо. Ведь люди иногда ненавидят то, что когда-то любили. А иногда наоборот: начинают любить то, от чего пытались убежать.

— ? — Миори посмотрела на него с непониманием.

— Можешь, пожалуйста, не говорить загадками? Раздражает, — буркнула она.

Тут с пляжа раздался голос Сёко:

— Миори!

Миори обернулась.

— Теперь попробуй прочитать текст наоборот.

Сёко стояла у последней строки и начала двигаться вдоль песчаных надписей снизу вверх.

Миори сделала вздох, когда смысл начал доходить до нее.

Девушку охватило молчание — короткое, но тяжелое.

Затем ее губы слегка приоткрылись. Сделав глубокий вдох, из уст полилась песня.

Это был первый раз, когда Сакута слышал, как она поет.

И все же он уже знал этот голос.

Тот самый голос, что звучал в видео Киришима Токо.

Настоящая Киришима Токо сейчас стояла перед ним.

Миори пела ее песню. Ту, которую никто никогда раньше не слышал.

Текст знакомый, но порядок строк обратный.

Мир действительно перевернулся.

Лучше бы я никогда не встречала тебя.

Если я должна так себя чувствовать, то кажется, будто

В моей душе — ничто.

Мне не с кем будет его разделить.

Завтра я снова останусь одна.

Хотя будущее и не предопределено,

С наступлением утра открой дверь и выходи.

Не бойся сбиться с курса,

Мы обязательно встретимся вновь.

Но песнь любви, что я слышала, говорит одно —

Моей родной души больше нет,

Теперь я вижу все иначе.

Я рада, что встретила тебя.

Когда Миори допела, по ее щеке уже катились слезы. Она все еще плакала.

Та самая Миори, которая когда-то сказала, что не может заплакать, которая сдерживала все до сегодняшнего дня, — теперь плакала.

Но она не дрожала, лишь слезы текли одна за другой.

— Скажи, Сакута.

— Что?

— Как, по-твоему, я должна была поступить, когда потеряла Токо?

— Ты ведь уже знаешь ответ.

— Правда?

— Конечно. Потому что ты плачешь, Мито.

Она должна была просто заплакать. Позволить себе быть несчастной.

Если больно — значит, больно. Этого достаточно.

— Точно.

Словно только сейчас осознала очевидное. Она коснулась пальцами мокрых щек. Ее лицо исказилось от нахлынувшей скорби, и, не выдержав, она опустилась на землю. Слышались приступы плача.

— Токо. Токо… почему ты умерла… почему… почему ты меня оставила… Почему! Почему!

Она повторяла одно и то же — «почему», «Токо» — снова и снова. А ветер и шум волн окутывали ее плач, не давая чужим звукам вмешаться в горе.

Сколько это длилось — никто не знал. Пять минут? Десять? Больше?

Сёко, поднявшаяся с пляжа, и Сакута просто стояли рядом, молча, пока Миори не успокоилась. Сейчас они не могли — да и не имели права — делать ничего другого.

Солнце постепенно скрылось за горизонтом, оставив на нем лишь тонкую полоску оранжевого света.

В мягком закатном свете Миори медленно поднялась.

Ее щеки еще блестели от слез, но сами слезы больше не текли.

Она повернулась к Сакуте, в ее взгляде была решимость.

— Азусагава.

— Да? — с такой же решимостью ответил он.

Их взгляды встретились. Ни один не отвел.

Сакута ждал.

Миори уверенно сказала:

— Верни Токо.

В ее голосе не было ни колебания, ни сомнения. Это было ее истинное желание, наконец высказанное вслух.

Сакута молчал.

Он не мог кивнуть. Не мог пообещать.

Потому что исполнить это желание мог не он, а только она сама.

Часть 2

Арендованная машина, тихо выехавшая с побережья Шичиригахамы на закате, катилось плавно и без помех — ни пробок, ни задержек.

За рулем был Сакута, на пассажирском сиденье — Сёко, позади, молча глядя в окно, сидела Миори.

— На следующем перекрестке направо, — мягко подсказала Сёко, сверяясь со смартфоном.

Сакута послушно повернул и с дорожной развязки Тоцука выехал на скоростную трассу. Ускорившись на полосе слияния, он влился в поток машин.

Было 6:30 вечера. Небо уже окрасилось в сумеречную тишину, и надвигалась ночь.

В машине звучал лишь ровный гул движения и легкие, ритмичные толчки, когда шины пересекали стыки дорожных плит.

Никто не говорил. Машина просто ехала вперед, и вдруг...

— Мы ходили в один детский сад, — негромко произнесла Миори с заднего сиденья. — Там мы впервые встретились.

Сакута посмотрел в зеркало заднего вида — отражение ее профиля застыло у окна, глаза все так же устремлены куда-то вдаль. Губы продолжали медленно шевелиться.

— Токо тогда была... знаешь, что-то типа лидера детей.

Голос ее был тихим, как вечерний воздух.

— Всех втягивала в свои игры, мальчиков тоже...

Она словно осторожно перебирала воспоминания.

— Бегала без конца по двору…

Фразы складывались одна за другой, как кусочки пазла.

— Всегда в центре, всегда с улыбкой... — тихо добавила она.

Миори говорила отрывисто, почти шепотом. Не для кого-то. Не с целью, не в надежде, что ее услышат. Просто... словно рассказывала самой себе.

— А ты, Мито?

Сакута тоже понизил голос, будто продолжая ее тихий монолог.

— Я… была ребенком, который все время витает в облаках.

Сакута не стал перебивать, даже когда она замолчала.

— Сначала я не могла попасть в компанию, которую собирала Токо.

На переднем сиденье Сёко тоже слушала молча, не вмешиваясь, просто глядя вперед.

— Играла одна в песочнице, наблюдая за ними и думая: «Шумные какие…»

Миори вдруг тихо выдавила короткий смешок, как будто он был издалека, из детства.

— Похоже на тебя.

Даже не зная ее в то время, Сакута без труда мог представить эту картину.

— Но Токо быстро меня заметила.

— …

— Наши взгляды встретились.

— …

— И она вдруг подбежала ко мне.

— …

— С криком: «Не грусти!» — вот так просто.

— …

— А я ответила: «Но я и не грущу». Тогда она посмотрела на меня, будто не поверила, — с легкой улыбкой вспомнила Миори.

— И с тех пор так было каждый день.

— «Каждый день»?

— Да. Токо всегда спрашивала: «Миори, у тебя все хорошо?» — и, хоть иногда это раздражало, я все равно ждала, когда она снова подойдет. Наверное, дома я только о ней и говорила маме.

Сакута видел лишь ее профиль — так же устремленный в окно. Она даже не шевелилась, будто где-то там, за стеклом, все еще видела Токо.

— Потом оказалось, что мы жили неподалеку. Наши мамы тоже подружились, и, когда проходили местные праздники, ходили вместе. На школьных спортивных фестивалях всегда ели вместе. Мы ведь шесть лет были в одном классе.

— «Шесть лет»?

— Да, шесть лет, — повторила Миори, и замолчала, будто смакуя воспоминания от этих слов.

— А когда вы начали вести тот дневник? — наконец спросил Сакута.

— В конце шестого класса, — без малейших колебаний ответила она.

Миори не пришлось вспоминать, словно это неотъемлемая часть памяти, слишком естественная, чтобы забыть.

— Почти перед выпуском у одного из одноклассников появился первый смартфон — и понеслось. Весь класс моментально заразился идеей: раз уж скоро расстаемся, давайте обменяемся контактами. Даже те, кто раньше почти не общался, втянулись. Хотя ведь все потом в одну и ту же среднюю школу пошли. — Миори рассмеялась над собой. — Глупые были, ей-богу.

— Только Токо осталась без телефона. Ей сказали, что еще рано. Помню, как она тогда дулась… Ее отец всегда был строгим.

Когда Сакута бывал у семьи Токо, ее отец работал в поле.

— Похоже, он трудолюбивый.

Сёко согласно кивнула.

— Потом все начали общаться только через смартфоны, а Токо оказалась как бы за бортом. Скучала страшно. Тогда я и сказала ей в шутку: «Хочешь, будем обмениваться дневником?» А она сразу: «Хочу!»

— Ей, наверное, было очень приятно.

— Да, — улыбнулась Миори от детских воспоминаний. — В тот день после уроков мы пошли вместе покупать тетрадь. Сложились по сто иен и купили первую. А на обратном пути зашли в комбини и поделили булочку с карри пополам.

Она чуть слышно добавляла, будто подтверждая самой себе: «Да, так все и было… точно, именно так».

— И потом вы вели этот дневник все время? — спросил Сакута, следя за дорогой.

— Каждый год весной это стало традицией — покупать новую тетрадь. Хотя к середине средней школы Токо уже купили смартфон, и вроде бы надобность отпала.

— Но ты не предложила прекратить?

— Тогда Токо уже постоянно ругалась с дядей, то есть со своим отцом. Она просто выливала злость в тетрадь. Каждый раз, когда ссорились, по пятницам она убегала из дома и ночевала у меня.

— Из-за чего они ссорились?

— Токо хотела уехать из города, поступить в старшую школу где-то подальше. Все уговаривала меня: «Пошли со мной, Миори!»

— А ее отец был против?

— Не то чтобы против, скорее беспокоился. Теперь я понимаю… А тогда Токо этого не видела, злилась, покрасила волосы наперекор — и снова ругались, и так по кругу.

— А вы с ней не ссорились?

— Ссорились. Раз в неделю точно. Она вечно съедала кусочек моего караагэ, купленное в комбини, без спроса. Я злилась, а она в ответ делилась со мной половиной булочки с карри.

— В итоге ты все равно в плюсе.

— Ага, только я ей еще один кусок караагэ сверху отдавала! — возмутилась Миори, повернувшись к нему.

Сакута лишь усмехнулся, ведь в караагэ пять кусочков, поэтому Мито все равно была в плюсе.

— Хотя если о ссорах… Был случай на фестивале культуры во втором классе средней школы.

Она внезапно перескочила к другой теме. Ни Сакута, ни Сёко не перебили ее: слишком естественным стало это плавное течение воспоминаний. Они просто слушали.

— Токо тогда призналась в любви одному старшекласснику… а потом он вдруг признался мне.

— Классика.

— Это было ужасно! Он ведь знал, что мы с Токо подруги. Зачем вообще так делать? Когда я рассказала Токо, она разозлилась: «Миори, не смей так улыбаться, он ведь серьезен!» — сказала она. Меня это выбесило, и я тут же пошла его отшить.

Сёко тихо рассмеялась:

— Бедный старшеклассник…

— Когда я потом сказала Токо: «Ну, я его отшила. Какие-то вопросы?» — она почему-то сделала такое странное лицо и сказала: «Иногда я тебе даже завидую». До сих пор не понимаю, что она тогда имела в виду, — тихо вспомнила Миори.

— А ты сама… хоть раз завидовала ей?

— Нет.

— Совсем?

— Может, когда мы были детьми — да. Но потом... как-то незаметно стало так, что ее радость — это и моя радость, а ее грусть — и моя грусть. Вот и все.

Наверное, именно поэтому, когда Токо не стало, Миори не смогла по-настоящему оплакать ее. Наверное, именно потому и случилось то самое недоразумение перед самым Рождеством.

Отношения, где можно сказать все прямо.

Отношения, где кажется, что понимаешь друг друга без слов.

Но на самом деле никто не может знать все. Как бы близки вы ни были — друзья, влюбленные, семья, — понять другого полностью невозможно. Даже мельчайшие различия способны однажды превратиться в пропасть. Поэтому нужно снова и снова пытаться понять.

Только вот на деле это почти невыполнимо. В суете повседневной жизни, в мелочах — удержать это осознание трудно.

И потому Сакута ничего не ответил, просто слушал.

А Миори все говорила. Перескакивала с детского сада на начальную школу, со средней — на первый год старшей, и снова назад. Воспоминания о Токо текли без конца, как вода из открытого крана — непрерывная, неистощимая.

Почти десять лет вместе. Десять лет общих воспоминаний. Такое не рассказать и за час дороги. Все, что они прожили, лилось из нее без остановки.

Первой тишину нарушила Сёко:

— Мы почти на месте.

За лобовым стеклом уже виднелось огромное здание — цель их поездки, йокогамская арена, где проходят концерты и крупные мероприятия.

Сакута направил машину к служебному въезду. На стоянке для фур и автобусов он заметил знакомое лицо — Рёко Ханаву, менеджера Май. Она стояла у служебной двери, руки в боки. Завидев их, она подняла руку в ответ на приветственный жест Сакуты.

Выражение ее лица не оставляло сомнений: она была недовольна. И явно по вине Сакуты.

— Придется потом извиниться, — заметила Сёко с пассажирского сиденья.

Сакута усмехнулся:

— Надо было хотя бы коробку сладостей прихватить.

Часть 3

В дверь гримерной, где золотыми буквами значилось: «Сакурадзима Май (Киришима Токо)», Рёко мягко постучала:

— Май, я привела Сакуту.

— Входите, — сразу откликнулся знакомый голос из глубины комнаты.

После короткого кивка Рёко Сакута сам открыл дверь. За ним вошли Сёко и Миори.

— Я подожду снаружи, — сказала Рёко и осталась в коридоре.

Комната была просторная, около десяти татами. В центре стоял диван, на столике закуски и напитки, организованные персоналом, рядом свежие букеты с поздравительными карточками от организаторов концерта. Атмосфера была сдержанная, но дорогая, как и полагается гримерке звезды.

Май стояла у зеркала, спиной к ним. На ней было сценическое платье, а пальцы поправляли серьгу. Услышав, как дверь открылась, она обернулась, сначала взглянула на Сакуту, потом на Сёко. Но когда взгляд упал на Миори, ее брови слегка дрогнули.

— Так вот почему ты так внезапно захотел встретиться… Странная у вас компания, — заметила она, не скрывая удивления.

— На самом деле не такая уж и странная.

Если бы она знала всю подоплеку, поняла бы: между ними есть глубокая связь.

— Неужели вы все… знакомы? — с легкой иронией спросила Май.

— Почти.

— ?

— Миори — это и есть Киришима Токо.

На мгновение Май замерла, нахмурив брови.

— Что ты несешь? Я же говорила тебе: я Киришима Токо.

Но Сакута не отступил:

— То, что ты так думаешь, — результат «Подросткового синдрома» Миори. Из-за него многое в реальности переписалось.

— Например? — спокойно спросила Май, но в ее голосе мелькнула тень напряжения.

— Например, сейчас одновременно существуют Каэдэ и Каэдэ-хирагана. Футаба встречается с Куними. Кога учится в нашем университете. А Хирокава вроде бы вообще не уходила из него.

Он говорил без запинки, глядя Май прямо в глаза.

Она молчала, губы сомкнуты. Ни одного слова возражения, только внимательный, серьезный взгляд. Она слушала. В ее спокойствии чувствовалась именно та уверенность, которая всегда отличала Май.

Некоторое время в комнате стояла тишина, в которой все они пытались переварить услышанную информацию.

Но долго это не продолжалось.

Май вновь подняла глаза на Сакуту.

— То есть ты хочешь сказать, то, что я считаю себя Киришимой Токо, — это тоже результат переписанной реальности? — повторила она его утверждение своими словами, будто убеждая саму себя.

— Да, — коротко ответил Сакута, не отводя взгляда.

— Почему именно я?

Она говорила без эмоций, но вопрос бил в самую суть.

Ответ пришел не от него.

— Наверное… потому что Токо была вашей поклонницей.

Май чуть нахмурилась, в ее глазах мелькнуло недоумение. Ведь если Миори и есть Токо, то ее фраза звучала странно.

Тогда Сёко, положив ладони на грудь, мягко произнесла:

— Киришима Токо — подруга Миори. И человек, который стал моим донором.

Эти слова прозвучали спокойно, но в них было что-то необратимое. И теперь все соединилось воедино: четыре человека, связанные одной судьбой.

Май ничего не сказала. Только чуть шире раскрыла глаза — и застыла. Любому нужно время, чтобы переварить подобное. Слишком много, слишком внезапно.

Прошло секунд десять, прежде чем она негромко выдохнула:

— Поэтому Миори, Сёко и ты сейчас тут, — сказала Май, словно подтверждая свои мысли в слух.

— Да. Поэтому я, ты, Макинохара и Мито тут.

Май вздохнула и слегка опустила плечи:

— Наверное, вот это и называют судьбой… хотя поверить в такое с ходу сложно.

Она тихо усмехнулась, будто сама над собой, и устало выдохнула.

— Май… ты ведь не думаешь, что я стал бы врать о таком?

— Не думаю, — ответила Май мгновенно, без колебаний.

— Но все же я по-прежнему верю, что я Киришима Токо. Для меня это факт. Так я ощущаю.

— И все равно… прошу тебя поверить, — тихо, но твердо сказал Сакута, не отводя взгляда.

— Все вокруг тоже считают, что я Киришима Токо.

— Поэтому я и прошу твоей помощи. Хочу, чтобы ты помогла вернуть Киришиму Токо Мито.

Он посмотрел на Миори. Май тоже перевела на нее взгляд.

Миори сделала шаг вперед.

— Пожалуйста, Май. Верни Токо.

Май молчала, но приняла решение. Потом, словно спохватившись, бросила взгляд на настенные часы.

— До выхода тридцать минут… — пробормотала она вполголоса. — Поняла. Тогда действуем быстро.

Она сняла серьги и обернулась к ним:

— Сакута, выйди из комнаты.

— Почему?

— Потому что мы с Миори сейчас будем переодеваться. Давай, живо.

В голосе Май появилась привычная твердость, от которой в гримерке сразу почувствовалось напряжение.

Часть 4

Через тридцать минут Сакута уже стоял за сценой йокогамской арены в куртке с надписью «STAFF». Рядом Май и Сёко, тоже в таких же куртках, но переодетые в кепки, очки, чтобы не привлечь внимания.

— Включаем трансляцию. Пять секунд до эфира! — донесся в ухо голос сотрудника через гарнитуру.

Все вокруг — и сцена, и закулисье — было пронизано особым напряжением, свойственным прямому эфиру, когда ошибиться просто нельзя.

— Четыре, три, две!..

Сотрудник поднял руку, давая сигнал о начале прямой трансляции.

В тот же миг на гигантском экране сцены появилось изображение телестудии токийского телеканала. Ведущий, глядя прямо в камеру, заговорил:

— На связи йокогамская арена! Нандзё, как там атмосфера в зале?

— Просто потрясающе! — весело откликнулась стоящая у края сцены репортерша — Фумика Нандзё, знакомая Сакуты. Обычно она работает ассистентом в утренних ток-шоу, но сегодня ее направили сюда в качестве специального корреспондента.

— А в студии слышны голоса наших зрителей?

По ее сигналу зал взорвался громогласным «А-а-а». Почти все места были заняты — около двадцати тысяч человек. Рев толпы был густым, плотным, словно шум прибоя.

— Отлично слышно! Потрясающий ажиотаж! Ведь дальше нас ждет дебютное выступление Киришимы Токо в прямом эфире. Даже мы тут не можем усидеть на месте!

Он явно и сам был взбудоражен.

— Говорят, сегодня зрителей ждет еще и сюрприз, так что не переключайтесь! — продолжила Фумика, читая внезапно добавленный в сценарий текст, но делала это так естественно, будто реплику подготовили заранее. — А теперь, похоже, все готово! Встречайте специальное живое выступление Киришимы Токо!

С последней фразой она плавно удалилась за кулисы.

Свет в зале медленно потускнел.

На сцене остался лишь один мягкий луч прожектора, он выхватывал из темноты центр площадки. Из-под сцены начала подниматься фигура.

Спокойные движения, легкое шуршание ткани — и вот уже на сцене силуэт в небесно-синем платье. Лицо скрывалось под вуалью, спадающей со шляпки.

Гул стих. Наступила полная тишина.

Искусственная, но все же осязаемая тишина двадцати тысяч человек.

Воздух словно застыл.

Сакута ясно почувствовал, как Киришима Токо глубоко вдыхает перед началом.

Ни одного лишнего звука.

Секунду спустя она медленно поднесла микрофон к губам.

Музыка зазвучала — и ее голос наполнил весь зал.

«Я рада, что встретила тебя.

Теперь я вижу все иначе.

Моей родной души больше нет»,

Зазвучала песня Turn The World Upside Down.

Под голос Киришимы Токо зрители все еще затаили дыхание.

Они стояли неподвижно, завороженно глядя на сцену.

«Но песнь любви, что я слышала, говорит одно —

Мы обязательно встретимся вновь.

Не бойся сбиться с курса,

С наступлением утра открой дверь и выходи».

Только руки, сжимающие «Циалумы», едва заметно раскачивались из стороны в сторону — будто по инстинкту, без осознанного движения.

Киришима Токо стояла, слегка опустив голову. Лица по-прежнему не было видно.

Оператор осторожно приблизился, пытаясь снизу поймать в объектив то, что скрывалось под вуалью.

На огромном экране за сценой появилось крупным планом лишь одно — губы.

Губы Миори.

«Хотя будущее и не предопределено,

Завтра я снова останусь одна.

Мне не с кем будет его разделить.

В моей душе — ничто».

Воздух в зале едва ощутимо изменился.

Арену окутало легкое, почти неуловимое чувство — смесь сомнения и недоумения.

Никто не произнес ни слова.

Но даже без слов по залу прокатилась волна — тонкая, как рябь на воде.

Она начала с передних рядов и постепенно, веером, разошлась до самого верха трибун.

«Если я должна так себя чувствовать, то кажется, будто

Лучше бы я никогда не встречала тебя».

Миори закончила первый куплет.

Все были уверены, что песня просто плавно уйдет на затухание и закончится.

Так должно было быть. Так все ожидали.

Но — нет. Все пошло иначе.

После инструментальной вставки мелодия не оборвалась, а продолжилась.

Звук внезапно стал глубже, мощнее, словно изменилась тональность, и сама песня распахнулась вширь.

Атмосфера в зале мгновенно сменилась — сомнение уступило место изумлению.

Началась неизвестная песня.

Эта нарастающая ожиданием энергия превратилась в восторг.

По арене прокатилась новая волна единства — будто двадцать тысяч человек дышали в такт.

И создала это чувство одна-единственная фигура на сцене — Киришима Токо.

Словно отвечая на нарастающее напряжение, Миори сама сняла шляпку и вуаль.

Ее собранные волосы мягко рассыпались по плечам.

Теперь все лицо Миори было открыто сценическому свету.

Оператор поймал крупным планом ее настоящие черты и уже не отводил объектив.

На огромном экране засветилось лицо Миори — и в ту же секунду это изображение транслировалось в прямом эфире на всю страну.

«Лучше бы я никогда не встречала тебя.

Если я должна так себя чувствовать, то кажется, будто

В моей душе — ничто.

Мне не с кем будет его разделить.

Завтра я снова останусь одна».

Второй куплет почти как новая песня, настолько он отличался по звучанию.

Миори пела чистым, прозрачным голосом, свободно и мощно, будто свет выходил наружу.

Зрители не могли отвести взгляда — каждый был прикован к сцене.

Даже ассистент с подсказками в руках забыл о работе, стоял с приоткрытым ртом. За кулисами остальные сотрудники тоже замерли, завороженно наблюдая за происходящим.

«Хотя будущее и не предопределено,

С наступлением утра открой дверь и выходи.

Не бойся сбиться с курса,

Мы обязательно встретимся вновь».

Никто не пытался остановить Миори.

Музыка продолжала течь, переливаясь волнами…

А песня — звучала в прямом эфире.

«Но песнь любви, что я слышала, говорит одно —

Моей родной души больше нет.

Теперь я вижу все иначе.

Я рада, что встретила тебя».

Постепенно мелодия набирала мощь, становясь все величественнее, все масштабнее, неумолимо приближаясь к финальному припеву.

«В моей душе — ничто.

Если я должна так себя чувствовать, то кажется, будто

Лучше бы я никогда не встречала тебя».

Теперь я вижу все иначе.

Я рада, что встретила тебя».

Миори допела песню.

Полную версию Turn The World Upside Down — последнюю композицию, которую, вероятно, Киришима Токо написала специально для нее.

Она тихо выдохнула.

На щеке остался след от слезы — одинокая, чистая, сверкающая под сценическим светом, словно кристалл.

Заметив направленную на нее камеру, Миори медленно поклонилась — глубоко, с искренней благодарностью.

Экран за ее спиной застыл на этом кадре, и эфир беззвучно перешел в рекламный блок.

В ту же секунду зал взорвался. Аплодисменты и крики захлестнули арену, заполняя все пространство до последнего ряда.

И среди этого оглушительного восторга никто из персонала так и не смог двинуться с места.

Происходящее перед глазами все еще не укладывалось в голове.

Даже когда сотрудники обменивались растерянными взглядами, ответов не было ни у кого.

Первое движение за кулисами произошло прямо рядом с Сакутой.

Вдруг тело Май, будто потеряв опору, пошатнулось, и она беззвучно осела на пол.

— Май!

Сакута мгновенно бросился вперед, успев подхватить ее прежде, чем она ударилась. От резкого движения с нее слетела кепка, а очки с сухим звуком покатились по полу.

Взоры всех сотрудников устремились на них, но Сакуте было уже не до этого: из тела Май ушло все напряжение. Руки, шея, плечи — полностью обмякли, дыхание едва улавливалось.

— Май!

Ни ответа, ни движения.

Вокруг начиналось волнение.

— Подождите, если Сакурадзима здесь…

— Тогда кто та девушка на сцене?

— Это и есть тот самый «сюрприз»?

— Директор! Что теперь делать?!

Голоса сыпались один за другим. Напряжение, паника, растерянность — все смешалось в один гул, заполнивший закулисье.

Сакута тоже оказался втянут в хаос.

— Макинохара, вызывай скорую! — резко обернулся он к Сёко, голос дрожал от волнения.

— Да, — кивнула она, но в тот же миг кто-то сильно сжал руку Сакуты.

— !

Он опустил взгляд — и застыл.

Его руку держала Май.

— Со мной все хорошо, — тихо сказала она, медленно приподнимаясь, словно в подтверждение.

— Но…

— Я не Киришима Токо. Поэтому все в порядке.

В ее глазах горел твердый свет осознание. В этих нескольких словах содержалось все.

— Сакута, бери Миори и уходите отсюда.

— А ты?

— Кто-то должен все объяснить.

Она посмотрела на суету за кулисами и, улыбаясь, встретила обращенные на нее взгляды.

— Через тридцать секунд рекламная пауза! — выкрикнул один из работников, вновь вспомнив о прямом эфире.

— Пойдем, Сакута, — позвала Сёко.

Он кивнул.

— Я забегу в гримерку за одеждой для Миори.

— Хорошо. Встретимся на парковке.

— Поняла! — ее ответ уже донесся на бегу.

Сакута оглянулся на сцену.

— Миори, сюда!

А за его спиной Май, обратившись к директору и Фумике, спокойно говорила:

— Прошу прощения за суматоху. После рекламы я сама объясню и зрителям, и залу, что это был за «сюрприз».

Продолжение следует...