Том 3. Вечность Калиарайи Игниса.

5.

– Должно быть, труп… Нет, не совсем так. Что-то вроде трупа… думаю, так мне следует сказать?

Я думал так в нашу первую с ним встречу, и даже сейчас, когда мы встретились спустя долгое время. Я чувствовал то же самое.

Он занимал достойную должность, был тихим и вежливым, но казался несколько легкомысленным и ненадёжным.

Когда мы встретились впервые, это мужчине, вероятно, было около двадцати. С тех пор минуло пятнадцать лет, так что не удивлюсь, если сейчас ему было уже за тридцать. И всё же он довольно молодо выглядел.

Я не мог отвести от него взгляда, и он склонил голову, спросив: «Ты слушаешь?».

– … Слушаю… Но что вы имели в виду?

Если бы подумал как следует, то, возможно, сумел бы понять сказанное этим мужчиной. Но моя голова не работала как надо. Искажённому в попытках сдержать голосу не хватало силы, он звучал как-то испуганно.

Признаться, я был в беспомощном ужасе.

– Твоё тело… Оно скорее мертво, чем живо. Но не то, чтобы действительно мертво, просто, …если вопрос в том, можно ли назвать его живым, то да, оно живо.

До меня донеслись бессвязные слова. На мгновение я уже было представил, как с криком хватаю его за грудки, требуя прекратить нести чушь.

Но потом ахнул.

Моя правая рука отсутствовала. В реальности, вместо того чтобы повысить голос, я просто сидел в кресле, и мою левую руку била дрожь.

Когда он поинтересовался, не хочу ли я чего-нибудь выпить, я покачал головой и крепко сжал левую руку в кулак в попытке скрыть дрожь.

Затем, желая уйти от наблюдательного взгляда мужчины напротив, я поднял глаза к потолку клиники.

Потолок был довольно старым, местами в пятнах. Но было заметно, как тщательно его вымыли. Не было ни следа паутины и пыли.

Удивительно, но этот доктор, по-видимому, питал любовь к чистоте.

Затем я безо всякой причины обвёл взглядом комнату.

В углу не слишком большой комнаты для осмотра стоял маленький книжный стеллаж. В ней были выстроены руководства по магии.

Помнится, как-то он говорил, что является «врачом, также сведущим в магии».

– Э-эй, ты. Всё хорошо? Ты слышишь меня?

Поэтому я не ошибся, приехав сюда. Не должен был.

– … Слышу.

Но, конечно, я никак не мог принять его слова за чистую монету.

…Быть может, я просто ослышался?

Верно. Должно быть, это какая-то ошибка. Ведь он говорил что-то странное. Возможно, мне стоило переспросить. И всё же.

– Почему, – с моих уст слетели слова, которых я сам от себя не ожидал. Пускай и неосознанно, но в моём голосе звучал намёк на упрёк. – Разве вы не сказали тогда… что со мной всё было хорошо?

Глаза мужчины на мгновение широко распахнулись, после чего он кивнул: «Верно».

Плавно ниспадающая чёлка и мягкое выражение лица в её обрамлении вызвали во мне чувство дежа вю, отчего я задохнулся. Оно и неудивительно.

Когда он осматривал ещё юного меня, брошенного в отцовский магический круг… на лице у него было то же выражение, что и сейчас. Какой бы напрядённой ни были ситуация, он никогда не поддавался волнению.

В профессии врача была необходима такая степень самообладания.

– Вы солгали? – с каждым словом моё тело теряло тепло. Я ощутил холод, как будто мне на шею лили ледяную воду; меня даже затошнило.

И всё же я был поражён тем, как, вопреки тому, ясно мог говорить.

– Вовсе нет. В то время действительно не было ничего необычного. По крайней мере, так мне казалось. В моём диагнозе не было ошибки, в этом я уверен.

Этот мужчина некогда хвастался, что ему доводилось работать ассистентом моего отца.

Коли так, знал ли он, что сотворил со мной отец?

Если да, то почему ничего мне не сказал? – хотел я излить свою горечь. Но понимал, что ныне было бесполезно что-либо говорить.

Признаться, моё тело оказалось в положении, которое не исправить. Последствия отцовской магии было невозможно обратить вспять.

– … Однако с тех пор я не проводил твой регулярный осмотр… Я не знаю, какие изменения с тех пор претерпело твоё тело, – мне нет оправдания, – склонил голову он, и мне показалось, что он не понимал всей серьёзности происходящего.

{
"type": "bulletList",
"content": [
{
"type": "listItem",
"content": [
{
"type": "paragraph",
"content": [
{
"type": "text",
"marks": [
{
"type": "italic"
}
],
"text": "\u041f.\u043f.: \u0442.\u0435. \u0445\u043e\u0442\u0438\u0442\u0435 \u0441\u043a\u0430\u0437\u0430\u0442\u044c, \u043f\u043e\u0437\u0434\u043d\u0435\u0435 \u0437\u0430\u0436\u0438\u0433\u0430\u043d\u0438\u0435 \u0434\u043b\u0438\u043d\u043d\u043e\u0439 \u0432 ~10 \u043b\u0435\u0442? \u041e\u043a\u0435-\u0435\u0439, \u043d\u043e \u0432\u0441\u0451 \u0440\u0430\u0432\u043d\u043e \u0441\u0442\u0440\u0430\u043d\u043d\u043e."
}
]
}
]
}
]
}

Нет, неправда. Быть может, он сам был растерян серьёзностью проблемы.

Взглянув ему в лицо, я заметил, как колеблется его взгляд.

– Это просто предположение, но… Твоё тело уже давным-давно достигло предела.

Оно насильно состарилось. Думаю, уместнее будет сказать именно так, – доктор коснулся моей щеки.

– Полагаю, ты не растёшь по той причине, что просто не можешь расти.

Я инстинктивно попытался увернуться от его руки, но сильные пальцы пресекли мои движения, велев: «Не двигайся».

Не знаю, на что он смотрел, но повернул моё лицо сначала влево, потом вправо, после чего вдруг выдохнул.

– Думаю, ты до сих пор можешь передвигаться без особых проблем лишь благодаря твоей огромной магической силе, – затем доктор аккуратно дотронулся до моего правого плеча. В очень осторожном жесте, словно касался опухшей плоти.

Проведя по нему рукой, он слегка сжал его, убедившись, что ниже локтя рука отсутствовала, после чего нахмурился.

Хоть о потере руки я рассказал ему ранее, как пришёл в клинику. Вероятно, он нуждался в личном подтверждении.

Мой правый рукав был пуст и ненадёжно колыхался при малейшем движении. Он медленно его закатал и осмотрел, что внутри.

В его глазах была душераздирающая печаль.

Казалось, он вроде бы сочувствовал мне и несколько раз пытался открыть рот, но.

В конце концов замолк, видимо, не сумев подобрать слов.

И лишь после долгого, затянувшегося молчания я сумел спросить, есть ли какое-нибудь решение.

Пускай давно знал, что его не существует. Всё же не сумел не спросить. Конечно же, он потерял дар речи, но затем сказал лишь: «Прости».

Голос звучал отрывисто, болезненно. Несмотря на неформальную речь, в отличие от прежних извинений это звучало серьёзно.

Вот почему я понял: всё так и было.

Машинально я схватился за грудь и проверил сердцебиение. Почувствовав ладонью пульс, я испустил вздох облегчения.

По крайней мере, здесь и сейчас я был жив. В то не было сомнений… Вот что мне хотелось думать.

Поэтому я осмелился сказать, стараясь звучать ясно: «Моё сердце бьётся».

Тут доктор, казалось, немного смутился и сухо улыбнулся: «ху-ху,».

Затем спросил: «Правда?».

На миг мне подумалось, что он шутит. Потому я попытался возразить, но моим глазам предстал неожиданно серьёзный взгляд.

Я разинул рот, затаив дыхание.

– Может статься, это всего лишь иллюзия, порождённая твоей магией.

Настоящая правда такова. Твоё сердце остановилось, пульс не ощущается, даже твоё дыхание – не более чем галлюцинация…, возможно, ты уже мёртв, – сказал доктор.

– Как я уже говорил ранее. Ты выглядишь живым, но ты мёртв… Но не совсем, не до конца мёртв, поэтому, если ставить вопрос, жив ли ты, то можно сказать, что жив… наверное, – он говорил так, будто само моё существование лишь сон, иллюзия.

Слова были слишком уж бездушны, но даже казались мне правдой.

Если это тело уже исполнило свою роль живого существа. То сейчас здесь не более, чем кусок мяса.

Чтобы унять волнение, я плотно закрыл глаза и сделал глубокий вдох.

Но потом понял, что, быть может, это было бессмысленно.

Если всё, что я делал, чтобы [жить], – пустая трата времени, то и в дыхании не было нужды.

Даже если так больно. Даже если я задыхаюсь. Даже если тяжёлое дыхание – сама суть живого человека. Возможно ли, что всё это был лишь плодом моего воображения?

Хоть и жив, я был мёртв. Хоть и мёртв, я был жив.

– …, что же делать… что мне, чёрт побери, нужно делать…

Моё тело жалобно дрожало. Если меня было не назвать живым, то как ещё меня называть?

– … Мне искренне жаль, но как врач я способен лечить лишь живых людей, – ужасные слова. Однако он, должно быть, прекрасно осознавал жестокость половинчатой доброты. Лишь ясно излагал факты, дабы не давать мне ложных надежд.

Я был убеждён: именно так и должен поступать надлежащий врач.

Я уже растерял все силы и был не в состоянии продолжать разговор.

В конце концов я встал, и только его взгляд проследовал за мной. Я видел, что он беспокоился обо мне, хоть и наговорил только что резких слов.

Он даже ни разу не произнёс «я помогу тебе».

Вероятно, понимал, что ничем не сможет мне помочь.

Что, если бы я был бессмертным?

Когда задумался об этом, первым, что пришло мне в голову, была Эмма.

Если бы я жил вечно.

Если бы всё было так, она бы, бесспорно, покинула этот мир раньше меня. Я дрожал от страха, вообразив себя оставшимся в этом мире в полном одиночестве.

… Ни разу не задумывался, что могу уйти из жизни раньше неё.

– Тогда, ты… Райя, х-хочешь сказать, ты можешь… вдруг исчезнуть?

Покидая особняк, я не стал объяснять подробностей, просто обмолвился, что собираюсь к врачу. Эмма настаивала, что пойдёт со мной. Каким-то образом мне удалось отговорить её и остаться дома.

Когда вернулся из клиники и распахнул парадную дверь, она была там.

Выглядела встревоженной и заметно уставшей, и мне подумалось, не ждала ли она меня здесь часами. Она стояла в просторной прихожей одна, рядом не было ни души: кажется, слуги уже разошлись по комнатам.

Какое-то время мы стояли друг к другу лицом, не говоря ни слова. Мы очень долго молчали.

В пространстве, где царствовало безмолвие, родилось ощущение, будто мы одни на всём белом свете.

Возможно, таковым было то, что мы вместе построили.

Неважно, со сколькими слугами мы жили или со сколькими людьми встречались, других мы принять не могли.

Могу с уверенностью сказать, что существование друг друга было для нас всем. Вот почему…, мы должны быть готовы.

– Эмма, прости, – сделав несколько глубоких вдохов, я поведал ей правду.

Рассказал ей всё, начиная с злодеяний моего отца. Я пытался объяснять всё как можно проще, и в итоге мой тон поневоле зазвучал так, будто я разговариваю с несмышлёным ребёнком.

Она то кивала, то качала головой, и хоть я не знал, всё ли она поняла, Эмма выслушала меня до конца, не перебивая.

Когда дослушала до последнего слова. В её глазах отчётливо читалось отчаяние.

Много раз по ходу рассказа я терял дар речи, и порой мелькала мысль, что, возможно, мне всё-таки не следовало говорить об этом Эмме. Как и до того дня, когда лишился руки, я думал, что если она и дальше будет оставаться в неведении, то в конце концов мы оба сможем вернуться к своей прежней рутине.

Однако я прекрасно понимал, что подобный эгоизм недопустим.

Она имела право знать, а я был обязан ей рассказать.

Иначе мы не будем [готовы]. Готовы к наступлению того рокового дня.

– Как же, как же так, не хочу, – её дрожащий голос растворился подобно дымке. Она была не в силах ничего поделать с овладевающим ею горем.

Её округлые щёки исчертили полосы. Я не сразу понял, что это были слёзы: так тихо она плакала. Не было ни всхлипов, ни рыданий, просто слёзы катились одна за другой.

Есть ли способ спастись? – спросила она. Я же в ответ покачал головой. Тут уже ничего не поделаешь, – сказал ей я.

Ту-дум, ту-дум, – ощутив в груди пульсирующую боль, я осознал, что ранил себя своими же словами.

Инстинктивно я схватился левой рукой за грудь, но после задумался, а не было ли это очередной иллюзией. Не мог отделаться от неприятных мыслей.

Но даже если тело уже погибло.

Моё сердце было по-прежнему здесь, страдало от боли. То был неоспоримый факт.

– Я… не вынесу этого. Ни за что… я не смогу. Райя, Райя. Я… не смогу без тебя жить…, не смогу жить…, – она вцепилась мне в грудь своими маленькими ручками и, наконец, разразилась рыданиями. От её плача содрогался воздух. – Райя, Райя, – вновь и вновь звала она меня по имени, я не мог не видеть, насколько ей было больно.

Я мог разве что нежно погладить её по спине, раз за разом приговаривая: «Прости». У меня даже не нашлось для неё слов утешения.

…С тех пор, сколько же лет мы прожили вместе?

Её терзали страхи день за днём, ночь за ночью. Если бы мы по крайней мере знали, сколько времени мне осталось жить, то, быть может, сумели бы разобраться в своих чувствах к друг другу. Но я не мог даже предполагать, когда наступит тот день.

Вот почему Эмма страшилась наступления ночи, говоря: «Не могу сомкнуть глаз, кажется, моргну, и тебя не станет». Затем начала бояться и утра, говоря: «Не могу открыть глаз, кажется, стоит мне проснуться, и тебя уже не будет рядом».

В дневное время суток она по нескольку раз приходила проведать меня, почти не занимаясь своими делами.

Мне хотелось, чтобы всё вернулось на круги своя, насколько это возможно. Но возможность изначально была нулевой.

Мы всегда были достаточно близко, чтобы держать друг друга на виду, а порой и держались за руки. Сколько бы времени у меня ни оставалось, я просто оставался рядом с ней, абсолютно бездействуя. Я понимал, что дальше так продолжаться не может, но и не знал, что ещё можно сделать.

Вот так мы с Эммой и жили, цепляясь за мирные дни. И пускай мы проводили дни, нежась на солнце, сердце наши бушевали как шторм.

Ночами, когда мы ложились спать, она обнимала меня и дрожала.

Мне страшно, – бормотала она, но я ничего не мог ей сказать. Я просто обхватил её за спину и крепко, крепко обнял.

И вот, однажды, я превратился в песок прямо у неё на глазах.

Мы сидели на диване бок о бок. Рядом со мной была она, хоть немного восстановившая самообладание. Она с улыбкой сказала, что пора возвращаться к работе. Я искренне обрадовался и сказал: «Верно. Хорошая идея», закивав в знак согласия.

В разгар сей радостной атмосферы я уже собрался было встать, намереваясь выпить чашечку чая.

Как вдруг в глазах у меня поплыло.

– … Райя, – её глаза при взгляде на меня широко распахнулись. – Нет, нет…, Райя! Райя!!!

Что случилось? – попытался спросить я и понял, что не могу вымолвить и слова.

Более того, руки, что могла успокоить мою жену, побелевшую с громким криком… не было. Я ощутил, как кончики моих пальцев коснулись чего-то шершавого, и, опустив взгляд, увидел, как моя левая рука рассыпалась песком.

Ик, – кто-то ахнул, был ли это я? Или, может, всё же Эмма?

– Постой…, постой, нет, не-ет,

А-а. Это ещё что за чертовщина?

Кажется, так я подумал, но мои мысли были лишены связности.

Эмма продолжала звать меня по имени, пыталась удержать меня, обращавшегося песком, но безуспешно, оттого она снова вскричала.

Частицы меня рассыпались по дивану и до блеска натёртому полу.

Она разлетелись во все стороны, танцуя на ветру. Эмма – кричавшая, но, казалось, не до конца понимавшая, что происходит, – протянула руки.

Она пыталась собрать рассыпавшегося меня.

Подобрала мои рубашку и брюки, упавшие ей под ноги, а затем принялась обеими руками собирать рассыпавшийся вокруг них песок и обломки. Как если бы думала, что позже сможет собрать меня обратно. Она соскользнула с дивана и опустилась на колени, продолжая снова и снова. Что левой, что правой рукой собирала всё, что некогда составляло меня.

Своим поведением она напоминала маленького ребёнка, резвящегося в песочнице.

– Райя, Райя, почему…, зачем, зачем, почему…, – в конце концов, поняв, что собирать песок бесполезно, она встала, продолжая сжимать мою одежду.

К тому времени в комнату начали стекаться слуги, желая узнать, что произошло.

Они с очевидным недоумением взирали на рассыпанный по комнате песок и заливавшуюся слезами госпожу.

Кто-то крикнул: «Мадам! Что здесь случилось…!», но Эмма продолжала звать меня.

– … Райя, Райя, где…, где же ты…, ты разыгрываешь меня, правда ведь? – Правда же? – она вдруг заозиралась по сторонам красными глазами. – Где ты!!! Куда ты ушёл!!! Райя…!!! РАЙЯ…!!!

Она закричала так громко, что, казалось, горло разорвётся на части.

Никогда бы не подумал, что она может так громко кричать. Она продолжала звать меня, не утихая.

Расчёсывала и царапала грудь будто в отчаянии.

Эмма вновь и вновь, раз за разом называла моё имя. Её взгляд блуждал. Она искала меня. По-прежнему упорно продолжала искать мужа, рассыпавшегося на кусочки у неё на глазах.

С другой стороны, я, хоть и потерял своё тело. Всё ещё [видел] её.

Верно. Просто смотрел на неё.

Даже не протянул руку к помощи жене, что с раскрасневшимся лицом громко рыдала как малое дитя.

Она снова упала на колени и впилась ногтями в деревянный пол, собирая песок.

… Эмма, Эмма. Хватит. Прекрати.

Хоть и думал так, всё равно не смог произнести вслух. Неудивительно, ведь голосовых связок у меня более не было.

– Райя! Райя! – Эмма продолжала звать меня, и пускай её ногти сломались, а из кончиков пальцев побежала кровь, она даже не думала останавливаться. С ужасающим выражением лица, она, будто одержимая, старалась не упустить ни единой песчинки, забившейся в щель меж половиц.

Её совершенно обезумевший облик был не четой прежнему благоразумию.

Мне было невыносимо смотреть. Это не она. Она теряет себя. Я должен ей помочь.

Хоть и думал так, но только и мог, что наблюдать, не в силах воспрепятствовать.

Я должен был лишиться глаз и ушей, но мои глаза засвидетельствовали отчаяние любимого сердцу человека. Её вопли запечатлелись в моих ушах.

Пожалуй, таков так называемый ублюдок – человек, что бездействует, когда другой страдает у него на глазах.