Быстрые, гулкие шаги эхом разносились в темном подъездном коридоре, тяжело дыша, иногда срываясь на хрип и кашель пожилой мужчина стремительно двигался в сторону лифта. Он был похож на побитого пса, чудом спасшегося из очередной дворовой разборки, старые ноги уже изнемогали от усталости, спина ныла от острой боли, а легкие были на последнем издыхании. Безвкусную рубашку с нарисованными на ней неизвестными цветами усеяли мелкие брызги алого цвета, штаны порваны у колена, и из пореза свисали лоскуты брюк с кусочками кожи, оставленными на ткани и кафеле при очередном падении. Глаза его воплощали истинный ужас во всем его животном проявлении: веки распахнулись на разрыв, зрачки расширились до предела, — в них читались боль и непонимание: "Как такое могло произойти?! Почему это в принципе возможно!?"

Ещё раз обернувшись, мужчина чуть не взвыл — оно было позади, оно было там и, похоже, не собиралось его отпускать. Глаза метнулись обратно — в сторону спасительного лифта, он был уже так близок, вот уже чуть-чуть и светлая безопасная комнатка из металла вытащит бедолагу из этого кошмара, вернет его в реальность, еще секунда и... двери сомкнулись, звук убывающей вверх кабины добил старика, дряблое тело уже не могло держать такой нагрузки, он рухнул вниз на кафельную плитку — все пропало, какой-то мудак лишил его последнего шанса, теперь всё. Это место станет началом его личного ада, продолжением того безумия и кошмара, которых он не мог представить в самых страшных снах, как бы он был счастлив, окажись всё сном — он бы слегка вздрогнул под тяжелым теплым одеялом, чуть потянувшись встал бы с постели, пока жена еще спит и выпил бы горячего вкусного чая, безмятежно посматривая на сказочные пейзажи небольшого городка, чьи улицы устланы печальным красно-желтым ковром.

Максим, по своему обыкновению, проснулся не в лучшем виде: растрепанные сальные волосы, алые мешки под глазами, зудящая главная боль, — наталкивало на мысли о нескучном, но бездарно потерянном вечере, проведшим за стойкой с бокалом крепкого виски. Неуклюже растянувшись на кровати, он с минуты три провёл в таком положении, пытаясь прийти в себя и воссоздать картину произошедшего накануне. Но как не старался, он не мог вспомнить вчерашние вечер и ночь, а засуха во рту вперемешку с тяжестью головы силой заставили его слезть с мягкой постели на холодный ламинат. Приободрив себя мыслями о предстоящем выходном дне, Максим поднялся и слегка неуклюже побрел в сторону ванной комнаты. Отражение в зеркале после таких бурных вечеров давно перестало пугать парня, он уже не замечал ни впалых худых щёк, ни запушенной щетины, уже не видел в этом ничего плохого, он смирился с таким укладом жизни — работа занимала большую её часть: шесть долгих и изнурительных похожих один на другой дней, бесконечная рутина и усталость. Лишь только воскресенье давало возможность слегка выдохнуть и оправится от рекурсии мук, сопровождавших его постоянно. Едва только в воскресенье он мог почувствовать себя человеком, немного расслабится, да и то лишь после восстановления от обыденной вечерней прогулки.

Вода полилась на руки, Макс и не заметил, когда жадно вцепился ртом в ледяную освежающую струю, пил воду большими глотками, иногда переводя взгляд на зеркало и хлеща лицо холодными каплями. Это почти не дало никакого эффекта, сухость во рту немного поумерила свой пыл, но головная боль до сих пор давала о себе знать, постоянно докучая присутствием. Но Максим был человеком опытным и довольно давно понимающим в таких делах — одна банка хорошего огуречного рассола всегда была припрятана под раковиной специально для таких курьезных случаев. Голову быстро отпустило, теперь ничто не затмевало ясный поток мыслей, он будто заново родился, с облегчением и радостью улыбнувшись в зеркало. Наконец можно в полной мере почувствовать себя человеком.

Два куриных яйца мягко отправились на сковороду, мелко нарезанные сосиски полетели следом, зеленый лук, немного укропа и свежий помидор по вкусу. Завтрак был почти полностью готов, оставалось лишь незначительное, но от этого не менее аппетитное — крепкий чёрный чай, свежезаваренный тут же в кружке. Отчего-то он чувствовал себя гением кулинарии, когда после похмелья готовил этот завтрак, чувство удовлетворения овладевало им, и Макс забывал, что готовит этот шедевр каждое воскресное утро уже который месяц, представлял себя гастрономическим мастером и с аппетитом вкушал плоды трудов своих. Но когда блюдо было съедено, а тарелка небрежно укладывалась на дно раковины, парень брал в руку горячую чашку и подходил к окну, ловил аромат чая и наслаждался вкусом, параллельно выискивая красоту по ту сторону стекла. Он мог стоять так минут двадцать, пока остатки напитка уже не остынут и не будут вылиты в раковину с грязной тарелкой внизу.

Эта незатейливая привычка досталась ему от отца, который также, как и сын, был обычным представителем пролетариата пост-советских пространств. Но в отличии от своего чадо, не имел привычки глушить накопившуюся боль алкоголем, он хоть и был пролетарием в жизни, но по натуре — настоящий интеллигент: в доме сотни книг зарубежных прозаиков и поэтов, ловкие рассуждения в области философии и изучающе-рассудительные думы о прошедших веках человеческой истории. Сына никогда не занимали рассказы его отца, он считал их пустой болтовнёй, хотя и понимал, насколько отец умен и образован. Максим не посмел бы сказать отцу о скуке в его речах, так как глубоко уважал своего старика и противно было бы огорчить его этим.

Единственное, что парень перенял от него в точности, так это — умение находить красоту в самых незатейливых вещах и восхищаться ею, вдохновляясь и беря внутреннею силу из прекрасного. Такая простая привычка — вглядываться вдаль бескрайних российских просторов, с изредка посаженными вразнобой серыми домишками; видеть прелесть осенних пейзажей, весенних цветов, зимнего инея или летней зелени; чувствовать тепло яркого ясного зноя, свежесть пасмурневшего неба или величие бескрайней аллеи звезд, растянувшихся вдоль ночного небосвода, — всё это великолепие придавало энергии и помогало жить, сохраняя призрачную надежду на светлое но таинственное будущее.

Вдоволь прочувствовав меланхоличную атмосферу, только начинающего просыпаться, провинциального городка, с чувством полного удовлетворения и непреодолимого вдохновения, Максим ещё раз напоследок окинул взглядом осенний пейзаж за окном:

"Унылая пора. Очей очарованье. Приятна мне твоя прощальная краса — люблю я пышное природы увяданье, в багрец и в золото одетые леса...", — вспомнился ему этот известный отрывок. Красиво сказано, настолько же красиво, насколько широк родимый русский край.

Вообще-то он не очень любил Пушкина, его поэзия казалась слишком приторно-сладкой, какой-то даже женственной, но этими строками он проникся на всю жизнь. Проникся настолько, что ни одно воскресное утро осенней порой не обходилось без этого отрывка. Парень был бы лжецом, если бы поделился идеей, что сегодня плохая погода, как известно — у природы её нет, надо лишь усмотреть прелесть в бушующей стихии или обстановке вокруг. А те кто считают иначе — слепцы для которых привычное дело — закрывать глаза на всё, исключая проблемы и личные дела, их не заботит то, что погода, казалось бы, может быть настолько глубоким творцом: знакомая и любимая всеми классика — это ясный солнечный день, легкий ветерок, редкие кляксы облаков; рок на любителя — это пасмурное небо, ощутимый дождь, холодный ветер; заезженная до дыр попса — хрустящий снег, яркий солнечный диск и небольшой морозец. Всё это может вдохновлять, это достойно описания самыми красочными образами и эпитетами: "Почему лишь немногие это ценят?"

Эти мысли в секунду пронеслись в разуме Макса, взгляд оторвался от окна и упал на руку — четверть кружки опять осталась нетронутой и уже похолодела. По обыкновению парень отставил немытую посуду на потом, ушёл в залу и забылся просмотром любимого сериала, на который в будние дни времени просто не было. Выходной пролетел незаметно, уже только под вечер он слез с дивана. Ужасно голодный у него было желание только добраться до кухни и быстро приготовить что-нибудь простое, хотя если говорить по правде — ничего особо сложного Максим готовить не умел. Пока пельмени поспевали в кастрюле, взор опять потянулся к обстановке за окном — ночные пейзажи в это время года не настолько впечатляющие, как например зимой, но тоже манили взгляд своей таинственностью и глубиной. Но кое-что всё же показалось молодому человеку странным — какое-то собрание посреди двора, люди собрались вокруг дерева и, казалось, активно обсуждали что-то.

"Далеко, не рассмотреть," - пронеслось в мыслях, и он тут же направился к шкафу, где хранился еще дедовский тактический бинокль. Настроив оптику, он погасил свет и прильнул к окулярам — зрелище повергло его в шок, в ступоре Максим не был способен даже пошевелится, даже отвести взгляд, он мог лишь наблюдать тот ужас, который происходит у него во дворе прямо перед домом: обезумевшие люди набрасывались друг на друга, кто-то кричал, кто-то ревел, одному бедолаге даже проломили череп, — Макс не знал что происходит, сумасшедшие обезумевшие твари устроили кровавую бойню прямо в жилом районе, сейчас же не девяностые, какого черта там происходит. Гопники устроили районную войну? — да нет, в толпе были и вполне взрослые, состоявшиеся на вид, люди, что же они там забыли?!

Из полных непонимания и прострации его смогла вывести только вода, которая уже сбегала по краям кастрюли на электрическую плиту. Он быстро исправил недоразумение, вытер остатки горячей воды тряпкой, оставив нагар на конфорке до лучших времен. Молниеносно, подобно охотящемуся гепарду, снова припал к старым советским окулярам бинокля — его ужасу не было предела, толпа только увеличилась, их уже было человек тридцать, — "почему еще никто не вызвал полицию?!" - в голове пронёсся очевидный вопрос, идея пришла незамедлительно — надо звонить в органы, пока эти безумцы не переубивали всех к чёртовой матери.

Сколь он ни пытался связаться с органами правопорядка, сколь много отделений не обзвонил — везде одна и та же песня: автоответчик сообщает, что все патрули заняты; номер недоступен; или просто сбрасывают. Вариантов у него не было, идти разбираться с психическими было сродни самоубийству, причём, скорее всего, весьма и весьма болезненному. Оставалось лишь ждать развязки, глупо уставившись в горячую тарелку переваренных пельменей.

Еда не шла, не лезла в рот, перед глазами то и дело всплывали страшные образы происходящего, окна были занавешены плотными шторами так, что ни один лучик света не смог бы долететь до глаз, будь сейчас дневное время. Макс был опустошен, хотелось есть и извергаться тем же одновременно, сил терпеть это не было уже никаких, превозмогая и абстрагируясь от невозможный мыслей он смог еле пригубить субстанцию в тарелке. За окно выглядывать было жутко, если отпустит, то он сделает это завтра...скорее всего, завтра... О том чтобы куда-то идти и речи быть не могло, единственными людьми, которых он всей силой жаждил посетить, были его отец и мать.