[https://youtu.be/DJHC9IPEsvs]

...

Гельта шёл молча, уставившись в спину своего сопроводителя. Потешная гусиная походка Мэбьери сбивала с толку и слишком контрастировала с его амплуа пусть и не гениального, но очень кропотливого медика. Инквизитор не понаслышке знал про владельца клиники, знал, что тот пользуется большой популярностью среди дворян и даже среди церковных деятелей занимал далеко не последнее место, до сей поры. Гельта знал, что того описывали, как человека слова и, в первую очередь, дела. И всё это никоем способом не ложилось на образ мерного пухляша с широкой улыбкой и замыленным взглядом.

Гельта понял, что ему в тягость воспринимать улыбку собеседника. В эти тяжкие годы, думал примор, искренне улыбаться, беспричинно и почти по-детски, может только первый дурак или распоследний злодей. Должно отметить, что своей улыбкой и всем своим видом “счастливого начальника” у работников клиники он тоже вызывал смешанные чувства, Гельта это чётко замечал, пока шёл следом.

- Господин Азари, - сказал пухляш в пол оборота, - сможете ли вы ответить мне на один вопрос?

- Всё зависит от самого вопроса.

Дон остановился у лакированной двери с висящей на неё табличкой “Мэбьери”. Они вошли, дверь закрылась, и дон продолжил.

- Каким вы видите конец наших страданий? – пухляш водрузился на кресло, тяжело вздыхая.

- Я его не вижу, - Гельта ответил не задумываясь так, как привык говорить.

В помещении было светло, множество окон и ламп выжигали даже самые тёмные углы. Азари окружали высокие книжные полки, забитые врачебной литературой, рукописными журналами и отчётами.

- Идеи Ксафилонского блока значит, - Мэбьери хохотнул, указывая примору присесть. – “мышления приводят к страданию, даже счастие вселенское ничтожно, ибо жажде людской нет окончания”.

- Ты находишь это смешным? – Гельте всё не удавалось раскрыть суть вопроса дона, он не мог понять, к чему клонит последний.

- Нет, что вы, - отмахнулся пухляш, довольно краснея. – Я нахожу эти идеи бессмысленными. Ваша борьба со страданием вечна, и вы сами это утверждаете. Так почему бы не принять страдание?

- Сам знаешь, что это ересь, приводящая к кровавым временам.

- Верно, - Дон встал и методично принялся обходить помещение по кругу, - Вы воздвигаете вечную борьбу на пьедестал смысла жизни. Ваш смысл вечен, а от того недвижим. В отличии от Лазурной церкви, мой смысл жизни куда более практичен, и он имеет своё окончание.

- И в чём же он заключается? – руки Гельты слегка задрожали, он с нетерпением предвкушал что-то, о чём мог лишь с надеждой догадываться. Как назло, Мэбьери смолк и смолк надолго. В кабинет кто-то постучал, дон вышел, спустя десяток минут вернулся. Водрузился на кресло и продолжил.

- В трансформации, - твёрдо проговорил он. – Если на страдания обречен только человек, то… - дон не договорил, громкий смех Гельты не дал продолжить, - Вы находите это смешным?

- Нет-нет, что ты. Я нахожу это очень даже интересным. К какому результату пришла ваша клиника?

Собеседник опешил, резкость инквизитора ввела его в ступор, но он вовремя собрался.

- Близко к положительному, наверное, в этом нельзя быть уверенным до конца.

- Это как-то связанно с “Б.Х”? – примор ткнул пальцем в небо.

- Откуда вы?.. – мужчина вмиг побледнел, всё встало на свои места.

Гельта поднялся и приблизился к двери.

- Я рад, что ты нашел способ прекратить страдания. Уверен, тебе ещё есть, что сказать, но мне этого достаточно. Дам лишь один совет, Дон Мэбьери, собирай все свои вещи, всех нужных тебе людей, все бумаги и беги отсюда подальше. Когда я приду сюда вновь, наш разговор будет совсем иным, уж поверь мне.

«Неужто это конец? - проговаривал Гельта, шагая по коридорам, возвращаясь к сыну. – Кажется, судьба не хочет, чтобы нового человека создал именно я… А ведь Даркус знал об этом ещё до прихода. Безумный ум, действительно, пугает».

…

Даркус с трудом смог открыть глаза, больничный запах вызывал тошноту. Его охватила полнейшая апатия - бессилие, равное младенческой слабости и немощности. Дарк устал сопротивляться, устал противиться, устал думать, устал действовать. Он смотрел по сторонам, но не видел ничего, о чём можно было подумать, на чём хотелось сконцентрироваться.

Окружающее его пространство сделалось бессмысленным. Бессмысленный ветер, дующий с окна. Бессмысленный узор на стене. Бессмысленная дверь, напротив которой кто-то бессмысленный то и дело проходил или пробегал по своим бессмысленным делам. В конце концов, даже его бессмысленное тело просто лежало на кровати.

И Даркус понял, что всё меньше и меньшее он ощущает своё тело, ощущает самого себя, становясь не более, чем окружением, нужным, чтобы его кто-то использовал. Кто-то, мнящий, что его действия имеют смысл.

В какой-то момент Даркус почувствовал, словно в нём что-то переменилось. Где-то внутри него зародилось чувство, спонтанное и несносное, но живое. Он долго не мог понять, что это за чувство, разрастающееся в нём всё быстрее и быстрее, но стоило лишь ненадолго ему открыться, как в голове прозвучала мысль. И мысль эта показалась Дарку настоящей, он явственно чувствовал, что она, эта мысль, принадлежит исключительно ему.

«Я хочу её. Что ты хочешь? Хочу свободы! Ты хочешь кота в мешке?! Нет, я хочу делать то, что хочу делать лишь я и никто другой».

Он вскочил с кровати, весь в поту. Задыхаясь от головной боли, он схватился за волосы и замычал. Слезы текли сами собой, нос шмыгал, а голос становился то тихим и безмятежным, то злобным и напористым.

Потом он замолчал. Почувствовал, как что-то тёплое обхватило его за плечи и нежно легло на макушку. Чья-то горячая рука обжигала, он услышал голос. Приятный женский голос.

- Амели, что стоишь? Принеси воды, живее!

Кто-то пропал из палаты. Вновь захотелось взвыть, но он сдержался. Стало спокойнее. Дыхание восстановилось, бешенное сердце обрело покой. Головная боль медленно таяла в объятьях незнакомки.

- Уж кого-кого, а тебя я здесь не ждала, молодой бычок.