В те дни, после страшной вести, хоть она и понимала, что мёртвых не воскресить, бессчётными ночами она плакала и молила небеса вернуть его к жизни.

Пусть он просто будет жив.

Нам не нужна его слава, не нужны ресурсы, не нужен ажиотаж, не нужна известность — ничего не нужно.

Лишь бы он был жив-здоров и жил на этом свете.

Она плакала и молила, хотя понимала, что всё это — пустые мечты.

Каждый день, каждую минуту, каждую секунду тупой нож, казалось, пилил её сердце, причиняя боль до исступления, до полного отчаяния.

Она и представить не могла, что однажды эта мечта сбудется.

Лишь когда его силуэт скрылся за углом, Сюй Чжайсин наконец смогла совладать с собой. Стерев слёзы, она схватила рюкзак и бросилась за ним.

Цэнь Фэн стоял на обочине, ожидая зелёного сигнала светофора.

Сюй Чжайсин не решалась подойти ближе и остановилась в десяти метрах позади.

Цэнь Фэн уже тогда был очень высоким, хоть и немного худым. Он стоял, засунув руки в карманы мешковатой толстовки, отстранённый, словно юноша, сошедший со страниц манги.

Многие прохожие на него поглядывали, но он, казалось, никого не замечал и, опустив голову, смотрел в землю. От него веяло холодной отчуждённостью, говорившей: «Не подходи».

Сердце Сюй Чжайсин готово было выпрыгнуть из груди. Она до боли вцепилась в лямку рюкзака. Глаза то и дело наполнялись слезами, но она изо всех сил сдерживалась.

Мой мальчик жив! Чего реветь? Радоваться надо! Не смей плакать!!!

Цэнь Фэн шёл — она шла, он останавливался — и она останавливалась. Так, в смятенном оцепенении, разрываемая горем и радостью, она следовала за ним, пока он не остановился на небольшом пятачке на углу улицы с ночным рынком.

Сюй Чжайсин смотрела на него с другой стороны улицы.

Она видела, как он снял с плеча гитару, положил на землю чехол и, обняв инструмент, запел.

Какой-то прохожий бросил в лежащий перед ним чехол немного мелочи.

Он едва заметно кивнул в знак благодарности.

До Сюй Чжайсин наконец дошло.

Цэнь Фэн играл на улице за деньги.

В этот миг её смятенные чувства запутались ещё сильнее.

Она никогда не слышала, чтобы Чжунтянь отправляла стажёров выступать на улицах. Об этом не упоминалось ни в реалити-шоу группы, ни в документальных фильмах. Что же происходит?

Почему мой мальчик выступает на улице?

В такой-то холод!!!

Чжунтянь, как ты посмела выгнать моего мальчика на улицу! Тебе конец! Мы с тобой заклятые враги!

Сюй Чжайсин дрожала от гнева и жалости. Дождавшись, когда Цэнь Фэн закончит две песни, она наконец собралась с духом, глубоко вздохнула и решительно шагнула к нему.

Шаг за шагом она приближалась к нему.

Черты лица, врезавшиеся в её кровь и плоть, становились всё отчётливее.

Он стоял под уличным фонарём с гитарой в руках. Тусклый жёлтый свет очерчивал его стройную фигуру. Черты лица, которые позже назовут божественно красивыми, ещё не до конца сформировались, но его красота уже была очевидна.

Но выражение его лица оставалось безразличным. Казалось, ему было всё равно, что он поёт, что играет, как на него смотрят прохожие и сколько денег ему бросают.

Необъяснимо, но у Сюй Чжайсин дрогнуло сердце.

Она подошла и встала прямо перед ним.

Ни в прошлом, ни сейчас она никогда не была так близко к нему. Цэнь Фэн не поднимал глаз. Он смотрел на струны, перебирая их длинными пальцами. Кончики пальцев на фоне струн отливали холодным светом.

Лишь когда песня закончилась, он поднял взгляд и увидел перед собой залитую слезами девушку.

Выражение её лица было таким скорбным, но, встретившись с ним взглядом, она заставила себя улыбнуться. Сдавленным голосом она прошептала:

— Ты так красиво поёшь.

— Спасибо, — ответил он.

И снова, опустив голову, заиграл следующую песню.

Он так ни разу и не улыбнулся.

Сюй Чжайсин наконец увидела его глаза, увидела холод в глубине его зрачков.

Но почему? Ведь он был их самым улыбчивым и душевным мальчиком.

Неужели он так давно был несчастен? Неужели с самого начала все его улыбки и теплота были лишь маской?

В тот же миг Сюй Чжайсин разрыдалась.

Её всхлипы наконец привлекли внимание Цэнь Фэна.

Он нахмурился и, прижав ладонью струны, поднял голову. Свет фонаря, окутывавший его холодные глаза, не добавлял им тепла, а лишь подчёркивал его отстранённость.

Сюй Чжайсин и сама не хотела больше плакать, но не могла остановиться.

Зеваки с любопытством перешёптывались.

Сюй Чжайсин закрыла лицо руками и, всхлипывая до икоты, пробормотала:

— Какой позор… Прости… у-у-у… прости… Прости…

Она и сама не знала, за что извиняется. Но ей было жаль. Множество слов и эмоций в итоге слились в одно «прости».

Она так рыдала, что Цэнь Фэн больше не мог продолжать выступление — ещё немного, и его бы уже допрашивала полиция.

Он наклонился, собрал из чехла горстку денег, сунул их в карман, а затем убрал гитару обратно в чехол и закинул за спину. Он опустил взгляд, ресницы отбросили тень на лицо, и даже голос его прозвучал бесцветно:

— Не плачь.

Сюй Чжайсин тут же затаила дыхание, стараясь больше не проронить ни слезинки.

— Жди здесь, — сказал он.

Сюй Чжайсин не успела ничего понять, как Цэнь Фэн уже ушёл. Она растерянно смотрела ему вслед, а её мозг отказывался работать. Через пару минут Цэнь Фэн вернулся со стаканом горячего молочного чая в руке.

Он протянул ей стакан и безучастно произнёс:

— Иди домой.

Сюй Чжайсин уставилась на молочный чай, и слёзы снова хлынули у неё из глаз.