____________________

Между нами повисла глухая тишина. Это длилось буквально с мгновение, но казалось, что мы пойманы в нее как в ловушку – на-веч-но.

Мое лицо медленно покраснело, и я не могла сохранять спокойный вид. Почему именно такая реакция? Я же единственная, кто оказалась в этой неловкой ситуации. Присев на корточки, я уткнулась лицом в колени, будто готовая вот-вот рухнуть в обморок.

— Ты плачешь? — Ной присел рядом со мной и осторожно похлопал меня по спине. Я пожала плечами и подняла глаза.

— Не плачу.

— Хм, и правда.

— А тебе бы хотелось, чтобы я плакала?

Взгляд Ноя, казалось, стал острым в ответ на мое негодование, но он быстро успокоился. Тем не менее, я почувствовала холод, как будто из его глаз пропал огонек, и теперь они резали мою кожу.

— Просто у тебя такое выражение лица, будто ты сейчас разрыдаешься. Ты боишься?

— Нет.

Вскоре низкий голос мягко и зловеще окутал мои уши:

— Я просто осмотрел твою спину, и все. А ты сразу в слезы. Я же ничего еще не сделал.

Слова, прошептанные так близко к моему уху, казалось, забрали мою бедную душу без остатка. Я не могла понять, как этот голос может быть таким томным. Сердце билось как сумасшедшее.

Это была странная провокация, дикое и опасное искушение. Этот лукавый человек рассмеялся, давая понять – все хорошо. В нем чувствовался просчет, который отлично подходил бы хищнику – тот смотрел на еду, которую все равно мог получить; просто чуть позже. Я никак не могла вынести это напряжение, витающее в воздухе.

Как ему удалось так сильно повлиять на меня всего парой слов? К тому же днем, при свете солнечных лучей – даже если шторы были задернуты. Я покачала головой и похлопала по сухим щекам, пытаясь прийти в себя:

— Я не плачу из-за таких вещей. Да и вообще – я не плакса.

По мере того, как я говорила, лицо Ноя становилось все более и более безэмоциональным. Я не понимала, почему он выглядел таким. Но вскоре на его губах вернулась улыбка:

— И я. Я не плакал с тех пор, как был ребенком. Ты тоже?

— Нет. В детстве я часто плакала. Особенно от злости.

Когда я была маленькой, после похорон моих родителей я возвращалась в заброшенный дом и плакала. Я грустила, потому что никак не могла понять: «Почему я единственная, кто проходил через все это?».

Он наблюдал, как я предаюсь воспоминаниям, и, казалось, погрузился в свои: такие же, совсем не радужные мысли.

— Я помню, это было очень давно. Еще до твоего рождения… — выставляя мысли вслух сказал Ной, оставляя между указательным и большим пальцами маленькое расстояние. — Когда мне было семь лет, я пообещал своей матери, что покатаю ее на спине, когда подрасту.

— М-м.

— Мама была из лагеря и очень плохо росла, поэтому она была меньше, чем, например, ты сейчас. Я думал, что когда мне исполнится десять и я обгоню ее в росте, то обязательно выполню свое обещание. Но она умерла раньше.

Его история была грустной и одинокой, но Ною, казалось, было все равно. Похоже, он не очень скучал по тем временам. Я смотрела прямо на него.

— С тех пор я стараюсь всегда держать свое слово. Когда все зависит от меня, я не хочу, чтобы оно было без смысла или веса.

Ной был человеком с безумной исполнительностью. Я обнаружила это, когда мы совершенно неожиданно провели церемонию помолвки. Обычно он мало говорил о себе, но сейчас спокойно продолжил:

— Когда мои родители погибли в результате несчастного случая, я не мог и слезы пропустить. Многие наши хотелки стали бессмысленными, и это терзало меня гораздо сильнее. Мои родители никогда не учили меня, как нужно скорбеть, и я не понимал, какое выражение лица у меня должно быть.

— Наверное, потому что они были добры к тебе.

— Они говорили мне, что я должен улыбаться людям. Я был странным ребенком. Я мог улыбаться светской улыбкой, с поведением и речью джентльмена и добрым лицом. Но как ты думаешь, что говорили люди, лишь завидев меня?

— И что же?

Ной усмехнулся в ответ на мой вопрос:

— Они называли меня дьяволом. Потому что девятилетний ребенок улыбался и не плакал в день похорон своих родителей. Я отличался от большинства. Конечно, сейчас меня так никто не называет. Меня теперь уважают и хвалят за мои успехи на войне.

Мне показалось, что его улыбка была такой же, как у девятилетнего ребенка на похоронах. Его губы почти всегда изгибались одинаково.

Он был так же красив, как искусно сделанный шелковый искусственный цветок. Ной медленно повернул голову и уставился на меня, как будто пытался считать мои чувства.

Я вздрогнула, когда его сильные кончики пальцев коснулись моей шеи, а губы приподнялись.

В этой улыбке сквозило удовольствие, словно он получил то, что хотел так долго.

— Я видел много плачущих людей, и знаю – боль, страдание, печаль... это все негативные чувства.

— Так... ты рад, что я не плачу?

— Ну, сначала я хотел заставить тебя плакать. Ты же знаешь?

— Да, но это было в прошлом, так что теперь это не имеет значения.

Было бы лучше, если бы я больше не плакала от такой печали и боли.

Дело было не в том, что у меня совсем не было чувств. Долгое время я жила своей жизнью, как камешек, которому волны придали форму и превратили в округлую гальку; я наполняла себя ожиданиями, надеждами и даже гордостью.

Я настолько «отшлифовалась», что не могла воспринимать очень многое; лишь позволяла эмоциям уходить далеко-далеко и не занимать мои мысли. Пальцы Ноя, которые скользили по моей шее, медленно спустились по линии плеча моего халата и остановились там.

Его низкий голос продолжил:

— Но не думаю, что я бы хотел остановится лишь на этом.

Это было какое-то недоброе объяснение.

Я не знала, проснулся ли во мне садисткий импульс при виде того, что меня зацепило, или это все моя исследовательская натура – внимание к самым разным выражениям. Мой разум абсолютно не понимал, как реагировать на его мысль и куда ее сложить в мозге.

— Я надеюсь, что ты будешь плакать обо мне, только передо мной.

Увидев, как его холодные глаза потемнели, я немного испугалась – его чувства будто превратились в какую-то маниакальную привязанность.

Я думала, что раз моим главным приоритетом в жизни являюсь я сама и мое благополучие, мне нужно убирать с пути всех мужчин, которые причиняют мне боль и заставляют сожалеть. И неважно, насколько сильно я к ним привязана.

Жить с ним всю оставшуюся жизнь – все равно, что поставить всю эту модель под риск; люди не меняются. Быть милой и прощать все заскоки? Это была «низкая отдача», с постоянным страхом, что боль опять ко мне вернется.

Поэтому я предупредила так тонко, как смогла – если доведешь меня до этого, в ту же минуту наши дороги разойдутся в две разные стороны:

— Хочешь, чтобы мне было больно и я плакала из-за тебя? Я могу тебе показать. Но будь уверен, это произойдет только один раз.

Губы Ноя странно дернулись от моего решительного ответа. Он медленно выдохнул, как будто с облегчением, прикрыл рот рукой и тихо рассмеялся.

Ной сидел одновременно и в грациозной, и в холодной позе. В его слезящихся глазах можно было увидеть странное возбуждение буквально с первого взгляда:

— Ты уже не ребенок, а все равно дразнишь тех, кого любишь. Это грубо, леди так себя не ведут.

На мгновение у меня закружилась голова, и я почувствовала, как твердая рука обхватила меня за талию, пока я легонько покачивалась из стороны в сторону.

Я пыталась остановить головокружение, и мой взгляд уперся в потолок. Когда я поняла, что Ной поднял меня на руки и подошел к кровати, простыни с шелестом уже коснулись моей спины.

Край кровати промялся и мелко задрожал, будто от толчка. В одно мгновение Ной уже нависал надо мной и как-то странно улыбался.

Все же он был спокоен и расслаблен. Из-под его серебристых волос на меня сверху вниз смотрели тонкие, сияющие глаза.

Солнце, просачивающееся сквозь занавески прямыми полосками, освещало его профиль. У меня перехватило дыхание от того, насколько его лицо сейчас было красивым.

Он держал меня в своих объятиях, не давая сдвинуться, и его взгляд неотступно следовал за моим.

Я плотнее запахнула халат и избегала его глаз, как безвольное существо. Он смотрел на меня, и в нем читалась гармоничная смесь настойчивости и мягкости. Ной тихо прошептал:

— Ты будешь плакать – я хочу, чтобы я нравился тебе настолько, чтобы ты могла заплакать.

Я не понимала, что это такое – любить до слез. Стоит отметить, я никогда не плакала из-за мужчины. В прошлом я никогда не чувствовала, что другой человек был особенным.

Я встречалась с ними случайно, у меня вовсе не было ожиданий. Теперь, когда в моей голове проносились эти бесполезные, скучные и непримечательные воспоминания, Ной добавил:

— Но если ты снова уйдешь или бросишь меня, я действительно буду мучить тебя. Только тогда все потеряет смысл – мы будем чужаками.

Я приоткрыла рот и рассмеялась, потому что тон, которым он сказал это, был мягким, совершенно не страшным:

— И как ты собираешься мучить меня?

— Я не позволю тебе есть пудинг, который ты любишь. Пока ты не попросишь меня снова увидеться.

— Вау, я прям трясусь от страха.

— Буду держать тебя взаперти в твоей комнате.

— Нет, вот это правда не очень, — я пожала плечами, понимая, что эти милые безобидные слова были на самом деле ужасны.

Я как домосед могла бы пережить жизнь взаперти, но лишение пудинга – непростительная жестокость.

Он сказал это так, как будто шутил, но грустно улыбнулся, словно в этой шутке была целая горсть правды. Неужели мой уход тогда был настолько сильным шоком?

Он отодвинулся в сторону и лег рядом со мной. Ной повернулся ко мне всем телом и крепко обнял. Мы были рядом, лицом друг к другу.

— Каждый день я буду давать тебе грог, без сахара и с лимоном. Тебе это не понравилось, верно?

— О, нет! Мне больно даже думать об этом.

Однажды, когда я быстро поцеловала Ноя, который пил алкоголь, он показался мне пикантным и сладким – я сделала глоток на пробу, но кислинка мне не понравилась.

В любом случае, я тоже не хотела его бросать. Нет! Мы никогда, никогда не должны были расставаться. Это была бы моя потеря. Это я внезапно попала в незнакомый мне мир, в одиночестве, без возможности попросить помощи и без знакомых лиц.

Я терпеть не могла неприятности. Я решила стать паразитом, который эгоистично привязывался к нему несмотря на протесты и мнение других. И поэтому:

— С другой стороны, Ной: что мне делать, если ты попросишь меня уйти?

— Я дам тебе пистолет тридцать второго калибра, и ты сможешь убить меня. Если я так поступлю, то точно заслужу смерти.

Он был очень радикальным человеком. Такое не шло ни в какое сравнение с отсутствием пудингов и жизни взаперти.

— Настолько сильно ты мне нравишься, — его голос звучал серьезно. В нем чувствовалось немного жалости. Иногда, несмотря на яростный блеск глаз, они становились почти жалкими, красными. — Диана, мне тоже могут нравиться люди. Возможно, я слишком жадный – но я понимаю, что я должен сохранить тебя.

Ной, должно быть, почувствовал какое-то сходство со мной. Он тоже не был бесчувственным. Думаю, весь этот разговор был нужен нам двоим; чтобы мы поняли эту эмоцию и смогли дать ей название.

Может быть, причина, по которой этот человек жаждал привязанности, постоянно за ней так гнался – недостаток эмоций, которые он понимал и которые отображались у него на лице. Потому что он наблюдал за людьми и читал их мысли по одному движению бровей.

Я попыталась утешить его и тихо сказала:

— Ну-ну, ты мне тоже очень нравишься. Если я расстанусь с тобой, можешь запереть меня, пока я не приду в себя. Но я не хочу пить грог.

— Сделаем это вместе, я тоже буду заперт с тобой, и мы будем есть пудинг. Мы всегда будем вместе, и ты еще заставишь меня попотеть.

Ной опустил глаза. Слова прозвучали как грубый бред, но выражение его лица было неприступным. Я усмехнулась, когда представила борьбу с ним:

— Ты дразнишь меня. Будем страдать вместе.

— Ты сказала, что нам нужно время, чтобы узнать друг друга получше перед заключением брака. Если ты страдаешь, мы будем страдать вместе, и если нам что-то нравится, мы постараемся полюбить это вместе. Так я смогу понять тебя лучше.

Ной был странным человеком с безумным разговором. Но мы поговорили, и он пытался понять мои вкусы. Поэтому он попробовал пудинг, хотя и не любил сладкое.

Лишенный эмпатии, он пытался понять меня по-своему.

Мне вдруг стало любопытно узнать о намерениях и мыслях Ноя. Я всегда считала его странным, но никогда не спрашивала его об этом, потому что мне было все равно.

Несколько минут назад он опознал отметину на моей спине и не сказал мне, что это. Он также не стал рассказывать, где и как мы встретились в первый раз.

Ной многое скрывал от меня. Я чувствовала, что из-за всего этого мне было трудно доверять ему:

— Ной, ты все еще не доверяешь мне, да?

— Потому что я многого не знаю. Я не могу видеть твои мысли, — он был похож на улыбающегося невинного маленького мальчика.

— Я не вижу твоих, но я тебе верю. Твои поступки помогли мне. Так что, если ты что-то скрываешь от меня, я знаю, что на это должна быть причина.

Я научилась так говорить за всю свою жизнь. Обычно такая тактика помогала проявиться эмпатии, и мне удавалось настроить контакт, но Ной был другим:

— Что ж, продолжай так думать.

Я, конечно, никогда не делала ничего, чтобы вселить в него веру. Я посмотрела на него со смущением. Ной уставился на меня без единой видимой мысли на лице. Было немного мило, что его щека немного увеличилась, подпертая рукой.

— Может, пойдем прогуляемся? Ты хотела все здесь посмотреть.

Я наклонила голову в ответ на предложение Ноя, и он усмехнулся.

— Если мы останемся дольше, возникнет большая проблема.

Я тут же быстро поняла, о чем он говорил, и с беспокойством крепче сжала свой халат. Сейчас я должна была во что бы то ни стало укрепить с ним доверие. Излишнее доверие может только отравить отношения двух возлюбленных, но базовый уровень открывает уйму возможностей.

Однако, несмотря на наши желания и планы, установление доверительных отношений было отброшено в долгий ящик, когда мы встретили принцессу Эрику в саду.

_____________________