Потревоженная шелестом палых листьев белка пугливо взвизгнула и скрылась в кроне дерева, отчего ветка, служившая той лежбищем, опасно покачнулась и едва не одарила незадачливого охотника ударом по темечку. Что ж, с его ростом он бы всё равно не дотянулся до желанной дичи, а какого-либо оружия у него при себе не имелось. Да и незачем, учитывая постоянную миграцию живности в этих неспокойных краях — мужчина плутал по лесу больше из эстетических соображений, наслаждаясь последними спокойными деньками перед очередной «волной».

Случайный путник проводил такого же случайного грызуна равнодушным взором и побрёл через рощу обратно по своим следам, поостерегшись испытывать судьбу: с шумом и писком скрывшийся лесной обитатель мог с лёгкостью стать приманкой иных, совсем не лесных, но расползшихся всюду, подобно болезни, тварей. Когда-то мужчина бесстрашно выискивал их сам, можно сказать, с неким энтузиазмом и азартом, однако те дни в прошлом — его младая неокрепшая головушка отяжелела непревзойдёнными знаниями и богатым опытом, а вместе с ними в какой-то миг накатила и вселенская усталость. Спокойствие — отныне лишь оно имело хоть какое-то значение. Благо с жизненным пространством его группа горемык трудностей не испытывала. Пока.

«Горемыки» не пренебрежительный ярлык от самовлюблённого индивидуалиста, но, увы, суровая констатация факта. Множество голов на относительно небольшую территорию, и часть их, особо горячие, так и норовили пуститься во все тяжкие на поиски лучшей жизни, но лишь встречали свою погибель, едва пройдя пару кварталов враждебного и истерзанного огнём и свинцом Луисвиля. И самое кошмарное — никто не препятствовал их исходу. Нет, дело отнюдь не в бессердечии. Просто никто не знал, какие меры надобно осуществить. Да и нужно ли? Персональных забот хватало — за всеми физически не уследишь. Не говоря уже о таком базовом понятии как личная ответственность. Стоило радоваться хотя бы тому, что никто из наших ещё не помышлял о грабеже или убийстве себе подобного, с иронией подумал мужчина, вспоминая бесчисленные зверства и ужасы от рук «этих», что не остановятся ни пред чем, движимые одним лишь примитивным желанием. И чьё неминуемое вторжение в этот тихий «островок» представлялось лишь вопросом времени.

Простирающиеся вширь верхние этажи убежища замаячили сквозь медленно расступающиеся деревья. Вскоре возвратившийся домой путник сухо приветствовал немногочисленных дежурных, кто оказывался достаточно близко по пути к главному входу. При всей своей нелюбви к общению, он понимал важность поддержания социального контакта. К тому же, как ни странно, охранники были наиболее сговорчивыми из всех обитателей: не иначе как свежий воздух и близость леса благотворно влияли на обвыкшиеся к пыли и грязи организмы. Но стоило преодолеть тончайший рубеж между улицей и помещением — и ты словно переходил из одного мира в другой. Когда как снаружи кипела жизнь, внутри все больше предпочитали спать или ютиться в уединённых местах, проводя один им ведомый, наверняка необременённый умственными потугами, досуг. Что, впрочем, мужчину никак не заботило — лишь бы к нему самому не лезли.

У лестницы путник столкнулся с неким подобием лидера их группы — его не переставало удивлять, почему остальные слушаются этого болвана, который даже двух слов связать не способен. Но волю большинства он оспаривать не порывался, а посему вместо приветствия дал краткий отчёт о наблюдениях снаружи, так сказать, исполнил свой гражданский долг. И не дожидаясь заторможенной реакции недолидера, вошёл на пролёт первого этажа в желании поскорее оказаться на своём излюбленном месте, где его никто не побеспокоит со всякой ерундой.

Первое, что встретило мужчину по отворению последней двери — немилостивый поток воздуха, вольготно и беспрепятственно обласкивающего эту и все прочие крыши жилых и не очень зданий. Только затем к погоде присоединились более осязаемые трение и упор чего-то маленького и твёрдого о правую лодыжку. Возвратившегося держателя скромных апартаментов на крыше встречал единственный сожитель и близкий друг, кто понимал и ободрял его на протяжении последних лет — ну, насколько это возможно для его вида, — карликовый пёс неизвестных как породы, так и клички. У собаки был когда-то потрёпанный именной ошейник от прежнего хозяина, но со временем тот просто сгнил, отвалился и затерялся при одном из многочисленных переходов из пункта в пункт, а память, изменчивая чертовка, затеряла заветную надпись вместе с кучей других, напрочь утративших актуальность, воспоминаний. Впрочем, их общение от этого ничуть не пострадало — собакен всегда знал, когда к нему обращаются, стоило просто начать говорить.

Что мужчина и сделал, оказавшись на вершине местечкового мира: встал ликом к кажущемуся бескрайним мёртвому городу, над которым сгущались грозовые тучи, и заговорил. Обо всём и ни о чём. Ведая что-то как верному четвероногому спутнику, так и угрюмым тёмно-синим небесам, будто те могли ему внять. Он выражал опасения пред грядущей ордой тварей. Высказывал предположения, чем закончится нашествие: смогут ли они пережить очередную бучу, укрывшись в потаённых лазах, куда «эти» даже и не подумают сунуться, или им наконец суждено покинуть сей порочный враждебный мир? Но хотя бы в пылу сражения: бессмысленного, беспощадного, но странным образом пробуждающего старый «голод», каковой преследовал мужчину в бытность его прошлой жизни.

Когда он сам был одним из этих кровожадных тварей.

Конечности уже не столь отзывчивы, как раньше, но указательные пальцы всё ещё подрагивают, рефлекторно нащупывая уже несуществующий металлический отросток гром-палки, как мужчина называл давно позабытое, всплывающее в изгнившей памяти лишь общими штрихами, устройство. Но что всё ещё крепло в памяти — вспышки пламени, вырывавшиеся с конца железной трубки, от которого головы его злейших врагов — а ныне новых собратьев — взрывались подобно спелым плодам. Он помнил то опьяняющее чувство, нескончаемое удовольствие, когда его одежду, тогда ещё не походившую на лохмотья, окропляли осколки черепной коробки, ошмётки мозгов и обрывки внутренностей.

А самое отвратительное — уже и не ясно, какова причина этого неприлично затянувшегося противостояния. Да, он новый, как выяснилось, всё так же падок до, так называемого, живого мяса, и люди, как те себя величают, всё ещё представляли лакомую добычу, от которой так просто не отказаться даже в осознании их наистрашнейшей угрозы. Однако люди давно уж выстроили непреодолимые для «бомжей» — как презрительно нарекли народ мужчины — заграждения, всё дальше и дальше оттесняя нежеланных соседей на восток. Луисвиль — последняя, как он заслышал однажды из уст «этих», спорная территория, подлежащая некоей чистке. А его сердцем служило самое крупное скопление «бомжей», куда мужчине в конце концов пришлось податься в надежде спасти жизнь — в больницу Святого Перегрина.

Да, несмотря на разложение, он тем не менее полагал себя скорей живым, нежели мёртвым. И что важнее — разумным. Ведь чем эти дышащие и кровотекущие, но до безумия жестокие в своей слепой и бескомпромиссной агрессии ко всему иному создания лучше него, кто готов причинять боль лишь в крайнем случае ради удовлетворения базовых потребностей? Мертвецы питаются людьми, поэтому мужчина вынужден был охотиться на них после своего «обращения». Но люди не питаются мертвечиной. Что им мешало и дальше сидеть в своих крепостях, не устраивая набеги и не выжигая всё вокруг, как мертвецов, так и свои же собственные города и сёла? Более того, мужчина не раз становился невольным свидетелем их внутривидовой борьбы. Люди убивали людей самыми невообразимыми способами: закалывали, сжигали, отдавали на съедение мертвецам не моргнув и глазом, измывались посредством эксплуатации детородного начала…

Если «этим» не ведомо милосердие к собственным сородичам, с чего бы им даровать оную чужакам? Да ещё тем, кто когда-то сильно обидел этих мнительных и горделивых приматов простым фактом своего зарождения и наличия своеобразных природных потребностей? Оказавшись уровнёнными с домашним скотом, они не вынесли никакого урока — лишь потеряли последние грани здравомыслия и сдержанности. Тот образ величественного хомо сапиенс, о котором в мозгу ещё что-то тлело из прошлой жизни, окончательно рухнул. Если и не во всём мире, то как минимум в отчуждённом округе Нокс.

Внезапно раскатившийся эхом одиночный хлопок вывел мужчину из задумчивого оцепенения и вынудил уставиться остекленевшими зрачками вдаль, на панораму невесть когда успевшего вспыхнуть ярким пламенем города. Оно тотчас узнал этот звук даже на таком далёком расстоянии — гром-палка. Могущество сильных и умных, но малочисленных людей и бич многочисленных и неустанных, но недалёких мертвецов. А ныне она, похоже, исполняла преимущественно роль приманки: где шум, там и еда — наипростейшая парадигма, откладывающаяся на подкорке даже самого изгнившего мозга. Люди кровожадны, но не бесстрашны — они не сунутся в переполненную больницу, покуда там не окажется достаточного пространства для манёвров, прикинул про себя мужчина. Гром-палки хороши на удалении, в близи сражаться ими опрометчиво — проще использовать ударные и режущие палки, не ограниченные весьма скудным запасом смертоносного огня. Мертвецов много, а людей мало. Когда их численность падает, наша, напротив, растёт. И их малейший просчёт может стать залогом нашей безоговорочной победы, что принесёт всем нам желанную спокойную жизнь на осколках былой цивилизации.

Однако завидев внизу возбуждённую толпу выбравшихся наружу и вознамерившихся выдвинуться в город соратников, мужчина разочаровано проскрежетал жёлтыми зубами и деревянной походкой поплёлся к выходу с крыши. Какие бы мертвецы ни были безмозглыми и порой даже раздражающими, они — его единственная семья. А также залог успешного выживания, ведь люди сильнее, быстрее и проворнее. И если ему удастся оставить внутри больницы хоть с половину имеющейся нежити — ещё один день, быть может, они все и протянут. А то и месяц, поминая скрупулёзность людей в подготовке к налётам. Ничего. Всё, что нам нужно — держаться вместе. Осталось только втолковать это своим трупным братьям и сёстрам.