Азазель сидел в комнате, на кровати, укутанный в тёплое одеяло. Да... Зря он так долго сидел под зимней ивой, поддавшись мимолётному порыву детского любопытства. Теперь холод пробирал до костей, а тело ломило от недуга. Матушка, Фиола, ни на секунду не покидала его, словно приросшая к изголовью кровати. Её изумрудные глаза, обычно полные нежности, сейчас были омрачены тревогой, а золотые пряди волос, выбившиеся из-под аккуратной причёски, обрамляли бледное лицо. Она то поправляла одеяло, заботливо подтыкая края, то меняла компресс на целебных травах, с лёгким шипением оседающий на горячем лбу Азазеля. Её руки, обычно изящные и ухоженные, сейчас были немного покрасневшими от постоянного контакта с горячей водой и отварами.

"Няня Сьюзен, принесите, пожалуйста, горячий чай из лепестков Алтея, которые я растила и сушила лично," – её голос звучал мягко, но настойчиво, не оставляя места для возражений.

Аз всё дивился чаю. Он имел насыщенный, глубокий фиолетовый цвет, напоминающий вечернее небо перед грозой. Когда матушка добавляла в него дольку лимона, напиток преображался, приобретая неоновый оранжевый оттенок, словно пойманный солнечный луч. Вкус был удивительным – сладковатый, с нотками спелых ягод, но с неожиданным, приятным послевкусием, напоминающим шоколад. Сам герцог, отец Азазеля, был выдворен на пределы покоев сына – супругой, которая, несмотря на свою хрупкость, обладала железной волей, когда дело касалось здоровья их младшего наследника. Братьев тоже не пускали в комнату, опасаясь, что их шумные игры могут навредить больному. Из-за этого в покоях было всего четыре человека, считая самого Азазеля.

Няня Сьюзен, седовласая женщина лет пятидесяти, с добрыми золотыми глазами, одетая в строгое тёмно-синее пальто и шляпку в тон, то и дело выходила за чаем и новым раствором. Её широкие манжеты и высокий воротничок придавали ей вид строгой, но заботливой воспитательницы. Матушка, Фиола, с её изумрудными глазами, периодически выгоняла сыновей и мужа из комнаты, чтобы обеспечить сыну покой. И, наконец, Рикардо, личный страж Азазеля. Его зимнее обмундирование в белых и синих цветах, украшенное мехом, казалось неуместным в тёплой комнате, но его длинные белые волосы, ниспадающие ниже пояса, и ярко-алые глаза придавали ему загадочный, почти неземной вид.

Вечером совместными усилиями дворецкого и няни удалось уговорить герцогиню пойти в свои покои отдохнуть. Саму Сьюзен отправил в опочивальню Рикардо, клятвенно пообещав не пускать никого и вовремя менять компресс и давать чай. Страж подошёл к кровати спящего мальца. Его алые глаза, обычно полные решимости, сейчас смягчились, когда он увидел Азазеля, такого маленького и беззащитного. Он осторожно потрепал взъерошенные чёрные как ночь волосы мальчика.

– Такой маленький, так похож на моих братьев... – Подумал он, смотря на младшего наследника. Его взгляд скользнул по тонким чертам лица Азазеля, по его ресницам, которые казались ещё темнее на бледной коже. – Им бы сейчас было по тринадцать... – В его алых глазах мелькнула тень воспоминаний, и рубиновые зрачки заслезились. Он быстро, но аккуратно снял компресс, который уже успел остыть, и окунул его в прохладный раствор из Отара и Отиа. Травы, известные своими мощными целебными свойствами, издавали тонкий, едва уловимый аромат. Отжав лишнюю влагу, Рикардо снова положил компресс на лоб ребёнка. Прохлада приятно освежила, и Азазель тихонько вздохнул во сне.

– Молодой господин, вам нравится слушать легенды? – тихо спросил Рикардо, словно боясь нарушить хрупкий сон мальчика. Он придвинул стул ближе к кровати, так, чтобы его тень не падала на лицо Азазеля. – Хотите послушать, почему две целебные травы названы Отар и Отиа? Думаю, вам не помешает милая история.

Он замолчал на мгновение, словно собираясь с мыслями, и начал рассказывать тихим, ровным голосом, который, казалось, сам по себе обладал успокаивающим эффектом.

Легенда о Золотых Глазах и Весеннем Сиянии

«В глуши, где дороги теряли свой след, а время текло неспешно, приютилась захудалая деревушка. Здесь, в скромном жилище, обитали брат и сестра, единоутробные близнецы, чьи судьбы были сплетены невидимыми нитями. Брата звали Отар. Он был воплощением молчаливой силы, его взгляд – словно ледяное прикосновение, а слова, если и слетали с его губ, то несли в себе оттенок суровой правды. В нем таилось древнее проклятие: днем он был лишь юношей в глазах людей, но с наступлением сумерек истинная его сущность пробуждалась. Его глаза, цвета расплавленного золота, были прекрасны, как зимнее солнце, но не излучали ни капли тепла. Синие, как бездонное ночное небо, волосы ниспадали ему до плеч, обрамляя лицо, хранящее тайны.

Сестра же, Отиа, была его полной противоположностью. Ее имя звучало как мелодия, она была воплощением милой общительности и изящной вежливости. Те же золотые глаза, что и у брата, сияли в ней, но их свет был подобен весеннему пробуждению, наполненному жизнью и теплом. Белые, с нежным голубым отливом, волосы были туго сплетены в косу, словно храня в себе отголоски небесной чистоты. Они были как лед и пламя, как зима и лето, но их связь была нерушима. Один дополнял другого: Отар, знавший все тайны ядов и смертоносных трав, и Отиа, чьи руки могли творить чудеса с целебными эликсирами и травами.

Однажды, когда солнце клонилось к закату, по пыльной дороге, ведущей через их деревню, проезжали сыновья местного виконта. Старший, статный юноша, чья красота могла бы затмить даже легендарного Дживана, и младший, чья стать и стать прославляли бы самого Диорила. Эти благородные юноши не ожидали найти в этой забытой богом деревушке ничего, что могло бы тронуть их сердца. Но судьба, как известно, любит играть с людьми, и распорядилась иначе…

Старший наследник был поражен. Не красотой девичьего лика, как он ошибочно полагал, а пронизывающим холодом златых глаз, что встретились с его взглядом. С той ночи сон покинул его. Его терзала неутолимая жажда вновь узреть эти глаза, этот холод, что одновременно пугал и манил.

Младший же был одурманен весной, что таилась в нежной деве, чья улыбка была подобна первым лучам солнца. Покой его души был нарушен. Всего лишь раз он желал быть любимым, почувствовать эту весеннюю нежность.

Не в силах больше терпеть, старший наследник, в ночь, когда Диорил праздновал свое величие, вскочил на коня. Молодой жеребец, словно ветер, несся вперед, унося юношу прочь, лелея в мыслях тот холодный, но такой притягательный образ. Но судьба вновь вмешалась: верный конь оступился, и наследник полетел в бездну. На счастье юноши, именно там, внизу, находился тот, чьей симпатии он так страстно желал. В тот миг золотые глаза впервые опустили свой щит. Перед взором юноши предстал Отар в своем истинном обличии.

"Что же вы, куда несли вас быстрые копыта?" – голос девы дрожал, а в руке она сжимала пучок ядовитых трав. – "Плоха я в исцелении, но и яд в умелых руках может стать лекарством." – Она размолола ядовитые травы и поднесла чашу к устам юноши, но тот не мог сделать и глотка. В слепом отчаянии Отар отпил яду сам и поцеловал почти беспамятного наследника, вливая в его уста спасительное зелье. Юноша, в облике девы, упал рядом, чувствуя, как дневные оковы спадают с его тела. И тогда, словно из плода спасения и краха, под ними пророс ковер цветов, подобный мягкой перине. Это были ядовитые цветы, но способные исцелять, с лепестками цвета ночного неба и золотым стеблем. Имя им было – Отар.

Младший же наследник не мчал никуда, подобно смерчу. Он послал глашатая с официальным приглашением. Дева долго отказывалась от встречи, но вскоре согласилась. Их встреча была подобна весеннему порыву. Скулы их заполыхали, словно цветы сакуры. Отиа ласково улыбалась, а юноша, украдкой глядя в ее глаза, неуверенно отвечал ей. Они сели выпить чаю, но… в нем был яд, таков был порок. Дева горько зарыдала, обдав всех хладным взглядом.

"Коль я не могу спасти вас сразу, я потяну время до прихода брата," – сказала она. Дева помогла юноше принять микстуру и упала рядом с ним, чувствуя, как ее тело освобождается от дневных оков.

В тот же день в поместье прибыл старший сын, в сопровождении Отара. Юноша, сменив свой облик, стал подобен нежной деве, но не утратил своих сил. Он излечил влюбленную пару. И в тот же день расцвел нежно-голубой цветок с золотой сердцевиной, прекрасный, как лекарство, и опасный, словно яд. Имя ему было – Отиа.

Так, в той захудалой деревушке, где судьбы переплетались, как корни древних деревьев, родились две легенды. Легенда о брате и сестре, чьи души были едины, но чьи облики были противоположны. Легенда о золотых глазах, что могли нести как холод смерти, так и тепло жизни. И о цветах, что стали их воплощением, напоминая миру о том, что даже в самой темной ночи может зародиться весеннее утро, а в самом смертоносном яде – таиться исцеление. И что истинная любовь, как и истинная сила, способна преодолеть любые проклятия и преграды, расцветая там, где ее меньше всего ждут.»

Рикардо ласково улыбнулся, его пальцы нежно запутались в черных, как ночь, волосах Азазеля. Этот ребенок стал для него чем-то большим, чем просто смысл существования. Он стал смыслом жизни в этом мире, ярким маяком в его собственной, некогда беспросветной тьме. Рикардо вспомнил их первую встречу: испуганный взгляд юного господина, который теперь, не страшась, встал на защиту своей няни. В этот момент Рик почувствовал легкое прикосновение к своей руке. Он опустил взгляд и увидел, как крошечная ладошка Азазеля крепко сжала один из его пальцев.

"Хённим," — тихо прошептал малыш, его синие глаза, такие глубокие для его четырех лет, смотрели с нескрываемой нежностью.

Рикардо замер, словно пораженный молнией. Он огляделся по сторонам, словно ища подтверждения реальности происходящего в этой уютной детской спальне. Стены, украшенные изображениями сказочных существ и звездным небом, казались сейчас особенно теплыми и безопасными. Мягкий свет люминесцентного камня, выполненного в форме месяца, освещал игрушечный замок в углу комнаты и плюшевых зверей, разложенных на ковре. Рикардо осторожно опустился на стул у кровати, его движения были плавными и выверенными, чтобы не потревожить хрупкий покой ребенка. Второй рукой он бережно накрыл Азазеля одеялом, словно укутывая его от всех невзгод мира. Детские щечки малыша все так же полыхали, словно в них горел огонь, который мог бы использовать сам страж. Как же горько Рикардо жалел сейчас, что святая сила, была слишком опасна для детей до 10 лет. Если бы только это было иначе, молодой господин не страдал бы так сильно, с таким слабым, хрупким телом.

"Не бойся, хён тебя защитит от любой напасти," — прошептал Рикардо, его голос был полон решимости и нежности. — "Пока я рядом, никто не сможет до вас достать."

Он почувствовал, как тепло маленькой ручки Азазеля, все еще сжимающей его палец, стало немного сильнее. Это простое прикосновение, этот тихий шепот – все это было тем, что спасало его собственный рассудок от погружения в беспросветный ад воспоминаний и отчаяния. Забота о ребенке, его невинность и доверие – вот что давало Рикардо силы жить и бороться.

Короли

В зале царила тишина, густая и ощутимая, как бархат. Ни единого звука не проникало сюда извне, словно само пространство оберегало покой этого места. В центре возвышался круглый стол, вырезанный из цельного куска обсидиана. Его поверхность, отполированная до зеркального блеска, отражала причудливую игру света и тени, словно в нем плескалась бездонная ночь.

Вокруг стола стояли семь стульев, каждый – произведение искусства, каждый – отражение стихии, которой принадлежал его владелец.

Первый стул, предназначенный для Короля Тьмы, был соткан из переплетенных теней. Казалось, он поглощает свет, делая пространство вокруг него еще более мрачным. Спинка стула извивалась, словно клубящийся дым, а сиденье было мягким и податливым, как сама ночь. Его владелец, Король духов тьмы Диорил, был высоким, облачённым в тёмную рясу, что скрывала почти всё тело. Лицо скрывала вуаль, а волосы были собраны в тугую косу.

Напротив него стоял стул Короля Света. Он был выкован из чистого золота, сияющего ослепительным блеском. Каждый его изгиб был отточен до совершенства, а спинка украшена резными изображениями солнца и звезд. Казалось, от него исходит тепло, рассеивающее мрак. Король духов света Дживан в свою очередь разбирал проблемы связанные с возросшим количеством паладинов. Облачённый в белую рясу с золотой вышивкой. Длинные золотые волосы развивались словно под водой, глаза скрывала повязка.

Стул Короля Ветра был легким и воздушным, словно сотканным из перьев. Его спинка, высокая и изогнутая, напоминала крыло птицы, готовой взмыть в небо. Тонкие, почти невидимые нити, соединяющие элементы стула, казались вибрирующими от невидимого потока воздуха. Мейфенг, скучающе лежал головой на столе, белоснежные волосы были коротко острижены, а одежды напоминали греческие хитоны. Он не любил работать, ведь для его натуры это было уныло и слишком скучно.

Стул Короля Земли был массивным и основательным, вырезанным из цельного куска гранита. Его поверхность была покрыта сложным узором, напоминающим корни деревьев, уходящие глубоко в землю. От него веяло спокойствием и незыблемостью, словно он был частью самой планеты. Король духов, облачённый в самые простые одежды, словно он только с поля, носил имя Лан. Он перебирал старые фалеанты, изучая изменения в иерархии духов. Он время от времени поправлял свой хвост, что собирал, что бы его волосы, стриженные до плеч, не мешали чтению.

Стул Короля Воды был изящным и текучим, словно вылепленным из застывшей волны. Его поверхность переливалась всеми оттенками синего и зеленого, а спинка украшена раковинами и жемчужинами. Казалось, он источает прохладу и свежесть, напоминая о бескрайних океанах. Акватерас не сильно отличался от своей статуи в главном храме. Единственное отличие было в том, что он предпочитал более закрытую одежду, приближенную к императорской церемониальной.

Стул Короля Огня был пылающим и опасным. Он был выкован из раскаленного металла, от которого исходило слабое, но ощутимое тепло. Его спинка была украшена резными изображениями языков пламени, а сиденье казалось пульсирующим от скрытой энергии. Его владелец, Игнис. Был под стать стихии, пылкий, горячий, вспыльчивый, однако, при этом имел острое чувство справедливости.

Последний стул, предназначенный для Короля Деревьев и Растений, был самым необычным. Он был сплетен из живых ветвей, увитых цветами и листьями. От него исходил тонкий аромат трав и земли, а на спинке сидела маленькая птичка, чирикающая тихую мелодию. Казалось, он дышит жизнью, напоминая о бесконечном цикле рождения и смерти. Он носил имя Лавр, хоть его и изображали как самого спокойного и безэмоционального, но порой он мог дать фору Игнису в своей бушующей ярости.

В центре стола, на обсидиановой поверхности, лежали семь небольших камней, каждый – символ стихии.

"Э-эх…" – Игнис, сидел за массивным дубовым столом, покрытым замысловатой резьбой, и скучающе потянулся, широко зевая. Пламя его волос, обычно бушующее ярким костром, сейчас лениво колыхалось, словно угасающий костер. Акватерас, оторвал взгляд от древнего фолианта, лежащего перед ним, и вопросительно приподнял бровь, наблюдая за выходкой огненного владыки. В просторном зале, освещенном мягким светом магических кристаллов, повисла тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом страниц.

"Я от скуки сдохну скоро," – проныл Игнис, откидываясь на спинку резного кресла. – "Почему так тихо в последнее время? Ни тебе бурь, ни пожаров, ни достойных противников… Тоска смертная!"

"Игнис," – спокойно произнес Акватерас, закрывая книгу. Его сапфировые глаза, обычно спокойные и глубокие, как океан, сейчас выражали легкое раздражение. – "Я всё понимаю, но твоя скука – не повод для войны. Будь более хладнокровным. Подумай о последствиях."

В разговор вмешался Диорил, восседавший в тени у дальней стены. Его лицо, обычно скрытое полумраком, сейчас было искажено гримасой недовольства.

"Мне хватило того, что устроил твой прошлый апостол," – прорычал он, бросая на Игниса испепеляющий взгляд. – "Ежедневные церемонии покоя для сотен человек! Я думал, мои последователи вот-вот иссякнут, не успевая провожать души в мир иной." – Неприязнь в его низком голосе и мрачный вид заставили всех присутствующих невольно поёжиться. Даже обычно бесстрашный Игнис на мгновение притих, почувствовав холодное дыхание смерти.

"Тогда я пойду. Развеюсь," – огрызнулся Игнис, вскакивая с места. – "Не то превращусь в дохляка. Да ведь, Дио?" – Усмехнувшись, дух огня еле успел раствориться в вихре пламени, прежде чем в него могла попасть увесистая книга, которую Диорил, с явным намерением швырнуть в своего бесячего друга, схватил со стола.

"Идиот!" – прошипел Диорил, с силой опустил книгу на стол. Он резко встал с места и, развернувшись, быстрым шагом направился к выходу. Его чёрные волосы, заплетенные в длинную косу, хлестнули по спине, когда он скрылся в проёме двери, растворяясь в окружающей черной дымке. В зале повисла напряженная тишина.

Оставшиеся духи вздохнули и переглянулись, обмениваясь понимающими взглядами.

"Ставлю на то, что завтра кого-то притащат за шкирку из-за очередного бедлама в мире смертных," – протянул Беловласый дух, Мейфенг, откидываясь на спинку стула. Его серебристые волосы, казалось, излучали легкое сияние. Он окинул взглядом присутствующих, в его глазах читалось легкое веселье. Мейфенг создал маленький, но стремительный ураган на своей ладони, который закрутился с невероятной скоростью, поднимая пыль со стола. Разочарованно посмотрев на Дживана, он произнес: – "Мог хоть немного вмешаться, Хён."

Дживан, дух света, спокойно сидел на своем месте, его золотистые волосы мягко обрамляли лицо. Глаза, скрытые повязкой, не выдавали никаких эмоций, но легкое подергивание уголка губ выдавало его раздражение.

"Дай волю бурану, и он станет смерчем," – произнес он ровным голосом. – "Останови его, и он преобразится в штиль. Каждый должен пройти свой путь."

"Дживан, ты же видел, что творится на севере королевства Тэун," – вмешался Лан, его янтарные глаза весело засверкали. – "Ой, прости. Империи Тэун. Как же быстротечно время…" – Лан неловко почесал затылок, его движения были легкими и грациозными. – "У герцога Леторги Ла Витте подрастает весьма примечательный малыш."

"Согласен," – отозвался Акватерас, положив книгу на стол. Его сапфировые глаза, обычно спокойные и глубокие, сейчас выражали легкое удивление. – "Если я правильно помню, его зовут Азазель. Я разок видел этого ребенка. Думал попросить своего апостола взять мальчонку в роли святого." – Приподнятые уголки губ Акватераса выдали, что духу приглянулся младший сын герцога.

"Держи карман шире!" – возмутился Мейфенг, его голос стал громче, а ураган на ладони усилился. – "У юноши все задатки моего святого! Он рождён для покровительства развлечений и искусства!" – Глаза Мейфенга, лишенные радужки, засветились ярче, словно два маленьких солнца.

"Усмирите свой пыл!" – Покровитель света, Дживан, устало выдохнул. Его голос звучал как тихий шелест листвы. – "Юноша сам решит. Думаю, вам всем стоит проветриться." – Дживан встал с места, его движения были плавными и уверенными. Он направился к выходу, оставляя за собой легкий шлейф сияния. Оставшиеся духи переглянулись, их взгляды были полны понимания и легкого веселья. Не сговариваясь, они один за другим исчезли в цветной дымке, каждый в своем направлении, оставляя зал пустым и тихим.

Герцогское поместье

В просторном зале, где воздух был густым от запаха старого дерева и дорогого вина, герцог, чье лицо напоминало высеченную из камня маску, бросил на своего подчинённого взгляд, полный немого укора. Каждый мускул на его лице был напряжен, а глаза, цвета грозового неба, казалось, проникали в самую душу. Стражник, Рикардо, ощущал этот тяжелый взгляд, как физическое давление, но, подобно опытному актеру, старательно поддерживал видимость полного спокойствия. Его руки, сжимавшие эфес оружия, были неподвижны, а взгляд устремлен куда-то в пустоту, словно он был погружен в глубокие размышления.

Не отставая от отца, два старших сына герцога, юноши с острыми чертами лица и той же хищной грацией, что и их родитель, тоже сверлили Рикардо взглядами. Их глаза, отражая ярость, метали молнии, словно пытаясь испепелить стражника одним лишь своим присутствием. Рикардо, чувствуя на себе эту тройную волну враждебности, ощущал, как по спине пробегает холодок. "Что может быть хуже?" – пронеслось в его голове, – "Два одержимых старших брата и не менее чёкнутый отец... Просто дайте пожить спокойно, семейка чертей." В его мыслях мелькнула горькая усмешка, но на лице она не отразилась.

Наконец, герцог, чья фигура излучала властность, медленно поднялся со своего массивного кресла, обитого глубоким бархатом цвета ночи. Каждый его шаг отдавался глухим эхом по каменному полу. Он подошел к Рикардо, и его рука, сильная и жилистая, с легким, но уверенным нажимом легла на плечо стражника. В этот момент, когда герцог приблизился, Рикардо почувствовал исходящее от него тепло, смешанное с едва уловимым ароматом дорогих духов.

"Мой сын часто проводит с тобой время.... Рикардо Сатин." – Голос герцога был низким и рокочущим, словно раскаты грома.

При упоминании фамилии, глаза Рикардо, до этого казавшиеся спокойными, внезапно потемнели, словно в них отразилась вся глубина ночи. Эта фамилия была не просто звуком, она была его прошлым, его единственным теплом, которое он когда-либо знал, и одновременно его самым тяжким проклятьем. В его памяти всплыли картины давно минувших дней, наполненные светом и смехом, но теперь они были омрачены тенью утраты и одиночества. Он ощутил, как внутри него что-то сжалось, словно старая рана вновь открылась, принося с собой не только боль, но и странное, почти забытое чувство принадлежности.