— Если ты выберешь «этот путь» не из-за силы внушения Крестани, а по собственной воле, ты окончательно станешь врагом этой страны.

— Что?

Лицо Лукино исказилось и он с искренним раздражением возразил:

— Да что ты вообще понимаешь?

Эти слова явно отличались от всех прежних отрицаний Лукино.

— Тебе ведь всё равно нечего нести на своих плечах. Нет ничего, что ты обязан изменить. Тебе никогда не приходилось делать выбор, от которого зависела бы чья-то жизнь — или чьё-то будущее…

— Это…

— Эта страна с самого начала была врагом.

Левой рукой (не той, в которой он сжимал флакон) Лукино прижал одно ухо.

— У меня есть то, что я должен изменить, даже если ради этого мне придётся запятнать себя!

Элизео перестал улыбаться и молча посмотрел на Лукино сверху вниз.

Это чувство мне отчасти понятно.

Дед, которого он с детства любил и уважал, ради защиты этой страны до конца играл роль «злодея». А Элизео, поклявшийся унаследовать его дело, теперь выбрал для себя такую же грязную роль уже не только из восхищения.

Потому что иначе никого не спасти…

Перед картинами, увиденными с помощью предвидения, Элизео снова и снова приходилось делать выбор.

«Почему вы заставили меня дать моей дочери погибнуть?..!»

Например, когда он знал: если не оставить одного младенца в пылающем огне, в будущем погибнет куда больше людей.

«Наш драгоценный ребёнок… Если бы её можно было спасти, я сама готова была умереть!..!»

Плач человека, потерявшего самое дорогое, мало чем отличается от лезвия.

«Вы ведь видели будущее! Почему же вы не дали нам исход, в котором моя дочь осталась бы жива?!»

Такого спасительного будущего Элизео не видел ни разу.

Картина, которую я видел, — это будущее, где вас охватывает пламя, где вы мучаетесь, даже не сумев дотянуться до дочери.

Если бы хотя бы ценой этого удалось спасти девочку, Элизео, возможно, так бы и поступил. Но правду он не произнёс вслух.

Вы бы умирали долго, не смогли бы выбраться, и всё равно не смогли бы защитить своего драгоценного ребёнка. Вам оставалось бы только смотреть, как она погибает у вас на глазах, и умереть самой. …А если бы кто-то другой бросился на помощь, погибли бы все.

Тихо скрыв всё это, Элизео сказал оставшейся в живых:

«Смерть вашей дочери была будущим, которое невозможно изменить».

Так близкие погибшей могли сохранить рассудок, ненавидя не себя, а Элизео.

«Вы ведь… видели… будущее!..»

― Да.

Перед загнанным в угол Лукино Элизео тихо закрыл глаза.

Человек, обладающий силой изменить будущее, обязан сделать это любыми средствами.

Именно это Элизео всё это время возлагал на самого себя.

Стать сильным, чтобы не утонуть в собственной способности и не позволить никому себя использовать. Направить будущее к лучшему и изменить мир.

Получив от мира великую силу, он должен был вернуть её миру.

Вот что должен делать человек, получивший власть выбирать даже чужие жизни.

По крайней мере, дед Элизео, рождённый главой дома Ломбарди, всю жизнь возвращал дому и этой стране всё, что получил благодаря своему положению.

Сила знать будущее — это сила изменить будущее.

Элизео убеждал в этом самого себя.

И впредь, вечно, я должен оставаться таким человеком. Менять будущее, менять мир… даже если сам я…

— Нет.

Услышав твёрдый голос Франчески, Элизео моргнул.

— Я не знаю, что несёт на себе Лукино. И не могу знать. Но…

Её прекрасные, сияющие глаза смотрели прямо на Лукино.

— Ни одну страну, даже целый род или дом, не должен нести на себе кто-то один.

— Франческа?

— Ни мир, ни будущее. Нет ничего, что один-единственный человек должен менять, пачкая собственные руки…!

От этих слов Франчески у Элизео перехватило дыхание.

― Ах. Ты…

— Франческа.

Леонардо, до сих пор молча наблюдавший, притянул её к себе, словно заслоняя.

— Достаточно. «Проверку» пора закончить.

— Леонардо…

— Он не такой, как люди, которых прежде подчинял себе Крестани. Даже теперь, когда ты раскрыла правду, наш принц, похоже, вовсе не собирается впадать в смятение.

Гипотеза, которую Элизео услышал от Леонардо, показалась ему любопытной. Те, кого Крестани подвергал внушению, якобы проявляли заметную реакцию, когда их загоняли в угол, добиваясь правды. И судя по отчётам о прежних жертвах контроля, отрицать такую закономерность действительно было трудно.

По сравнению с ними…

Лукино, стоявший перед ними, смотрел совершенно ясными глазами, в которых невозможно было увидеть безумие, и продолжал направлять на них сильнейшую жажду убийства.

— Как же вы все шумите.

— Лукино...

Франческа тихо произнесла его имя. Рука Лукино, сжимавшая флакон, едва заметно дрожала.

— Если будете мешать, я вас уберу. Стоит только вам исчезнуть…

Другая способность Лукино помимо подслушивания — управлять льдом.

Время действия этой способности ещё не истекло.

— Как и следовало ожидать от королевского рода, высшей из благородных кровей, по силе и продолжительности действия его способность, возможно, одна из сильнейших в мире.

— Всё будет хорошо, Элизео.

Голос Франчески, произнёсшей это, был чистым и уверенным, без малейшей тени сомнения.

— Давайте изменим его все вместе. То будущее Священного древа, которое ты увидел первым!

— Угу.

Почему-то на губах Элизео появилась естественная, совсем не притворная улыбка.

— Значит, «злодейский замысел», Леонардо?

— Как неприятно звучит. Всё это исключительно ради Франчески.

В тот же миг в пространстве над головой Лукино начали возникать бесчисленные мечи.