У меня нет корней.

Отец постоянно переезжал по работе с места на место, поэтому я проводила в одной школе от десяти месяцев до трёх лет. Из-за этого друзей у меня почти не было. Родители отца жили где-то в Хокурику*, и я тоже родилась там, но из младенчества помню лишь облезлую кожу старого массажного кресла, стоявшего у дедушки.

Когда я поступила в старшую школу, отец уехал в командировку уже без меня, и я провела остаток своей подростковой жизни у родни в Наре. Там же, в Наре, я закончила университет, устроилась на работу и решила выйти замуж за мужчину из Кюсю. После свадьбы мы наверняка переедем к нему. Похоже, в моей жизни так и не будет места, в котором я останусь надолго.

— Ой, прошу прощения!

Она уже час плыла на пароме в Кюсю. Пассажиры на палубе мёрзли в осенней ночи и изо всех сил придерживали хлопающую на неожиданно сильном ветру одежду. В руках все держали фотоаппараты и смартфоны, собираясь заснять проход судна под мостом Акаси-Кайкё*. Из-за этого на корме собралась целая толпа.

Пошатнувшись, Аяко задел плечом юноша. Она медленно вышла из раздумий и вернулась в обычную жизнь.

— Извините, это всё ветер. С вами всё хорошо?

Она подняла глаза и посмотрела на собеседника, его волосы теребил ветер. Юноша выглядел немного моложе её и держал в руке смартфон. Одет был слегка небрежно: в джинсы, кроссовки, толстовку и чёрную куртку.

— Не волнуйтесь за меня. И кстати…

Аяко показа пальцем за спину парня. Ровно в двадцать один час мост Акаси-Кайкё загорается всеми цветами радуги, причём освещение меняется каждый час. Именно этого дожидались фотографы.

— Разве вы не будете фотографировать?

— А, точно же! — наигранно воскликнул юноша и развернулся к приближающемуся мосту.

Вдруг он ойкнул и почему-то отдёрнул ногу, но пока Аяко недоумевала, юноша уже вновь повернулся к ней как ни в чём не бывало.

— Кстати, а вы сами не будете фотографировать?

Она поднялась на палубу просто чтобы насладиться вечерним ветром и лишь сейчас осознала, что со стороны похожа на очередного фотографа, снимающего подсвеченный мост.

— Нет, не буду. Думаю, это не последняя моя поездка. Хотите, я вас сниму на фоне моста?

Аяко ехала организовывать свадьбу, затем ей бы понадобилось вернуться домой… Да, она определённо ещё не раз поднимется на эту палубу. Она не любила спешку и предпочитала нежиться в горячей ванне или кровати, пока паром неторопливо везёт её в нужное место.

— А, давайте… Если вас не затруднит.

Похоже, юноша путешествовал один. Аяко взяла его смартфон и сжала покрепче, чтобы устройство случайно не выбило из рук. Юноша развернулся и нагнулся будто бы завязать шнурки, однако на самом деле двигался так, словно поднимал большую коробку. Он выпрямился и развернулся, но в его руках ничего не было.

— Меня можно только по грудь, — юноша сдержанно улыбнулся, неуклюже держа перед собой то-то невидимое.

Улыбка заставила Аяко очнуться. Она включила камеру и перевела взгляд на экран.

— Хорошо, снимаю.

Она не понимала, что происходит, но если юноша попросил снять, то почему бы и нет? Аяко сделала несколько фотографий, запечатлев парня на фоне нависающего радужного моста. Юноша рассыпался в благодарностях, забрал смартфон и одновременно с Аяко посмотрел вверх, как раз когда паром проплывал под мостом. Обычная невидимая глазам изнанка напоминала арматурную решётку. Это был свой отдельный мир, скрытый в тени радужных огней.

— Ого, никогда не смотрел на мост снизу, — восхищённо обронил юноша.

Когда паром выплыл, парень ещё раз поблагодарил Аяко и весело ушёл в стороны кают.

— Может, у него нога ранена?

Аяко не успела даже спросить, правда ли он путешествует один. Ещё раз вздрогнув от ноябрьского ветра, она влилась в толпу расходящихся спать пассажиров.

— Всё? Наконец-то решили пожениться? — пробормотал Маэдзима, почёсывая почти облысевший к шестидесятилетию затылок.

Он был директором городского музея, а Аяко, его подчинённая, как раз попросила его об оплачиваемом отпуске для поездки в Кюсю.

— А я всё гадал, чего это Окадзава так часто ходит на наши лекции. Очень удивился, когда узнал, что вы встречаетесь.

Будучи выпускником исторического факультета, Маэдзима долгое время преподавал и даже стал профессором, пока не занял должность руководителем музея. Карьера и продвижение его никогда не интересовали, главной радостью в жизни для него были расшифровки тайн древности. К тому же он умел заинтересовать других, поэтому по всем знаменательным датам его засыпали подарками и поздравительными открытками со всей Японии от Хоккайдо до Окинавы. Что касается непосредственной работы, ему больше всего нравилось видеть, как молодёжь растёт над собой, и в этом отношении он не видел большой разницы между кураторами и просто обслуживающим персоналом музея. Вот почему он мог с одной стороны научить куратора заваривать ароматный чай, а с другой — привить Аяко, ничем не примечательному сезонному администратору, любовь к истории древней Японии.

— Господин директор, Окадзава влюбился не в меня, а в вас. Вы его и так уже очаровали, и я боюсь, что он заразится от вас привычкой ночевать в музее.

Окадзава работал куратором в одном из музеев Кюсю. Пару лет назад он попал в этот музей на лекцию для исследователей, услышал Маэдзиму и мигом стал поклонником директора.

— Ну не знаю, не знаю. Если что, я не виноват.

Маэдзима усмехнулся, вращая в руках любимую палочку для массажа плеч. Этот предмет, будто купленный в магазине сувениров на каком-нибудь курорте, становился в руках директора то указкой, то способом дотянуться до далёкого предмета. Маэдзима никогда не расставался с ней, как фокусник не расстаётся с волшебной палочкой.

— И когда у вас свадьба?

— Мы планируем на осень следующего года. Могли сыграть и весной, но всё уже забронировано. Я не тороплюсь, поэтому хочу спокойно изучить все варианты.

Аяко заварила Маэдзиме чай и поставила на стол перед директором его личную кружку.

— И, наверное, я в это же время уволюсь…

Она уже предупредила Маэдзиму, что после свадьбы с Окадзавой переедет жить к тому на Кюсю. Она бы соврала, сказав, что её ничто не держит на этой работе, но Аяко уже всё обсудила со своим будущим мужем и приняла решение.

— Будь ты прославленным исследователем, я бы тебя ни за что не отпустил… Но административными кадрами заведую не я, — Маэдзима пожал плечами и отпил чай.

Аяко всегда казалось, что за время своей работы в музее она успела понравиться директору.

— Кстати, откуда именно родом Окадзава?

— Из Фукуоки. Но восточнее Хакаты*… Его семья живёт где-то недалеко от великого храма Мунаката.

Аяко, конечно, не была специалистом по истории, но интересовалась ей. Особенно её привлекали рассказы о принадлежащем великому храму Мунаката далёком острове Окиносима, на котором до сих пор сохранились остатки строений и предметов, использовавшихся в древних ритуалах. За это остров ещё называли морским Сёсоином*. Даже сегодня этот остров защищён суровыми правилами: на него не пускают женщин, всех прибывающих обязывают пройти ритуал очищения и запрещают выносить с острова даже камешек или травинку. Окадзава много говорил о том, что и сам хотел бы там бывать, но пока что обычных людей пускали на остров лишь раз в году во время большого праздника.

— Фукуока… Двенадцать часов на пароме.

Маэдзима вдруг перестал вращать палочку и посмотрел на свой стол, заваленный толстыми папками, репликами догу* и пожелтевшими от старости книгами. Он вытащил одну из папок со множеством кофейных разводов на обложке и достал изнутри несколько бумаг.

— Будет время, передай ему от меня. Это свежее, только что перевёл.

Это был отчёт на пяти страницах, написанный от руки характерным почерком Маэдзимы. Текст был сгруппирован в блоки из небольших абзацев.

— Что это такое? — задумчиво спросила Аяко, изучая документ.

Блоки казались не связанными между собой, вместо некоторых слов стояли прочерки. Возможно, это был сборник примечаний?

— Это мне один знакомый по университету принёс на расшифровку древний документ, вот я с ним и вожусь. Он сильно потрёпанный и не весь читается, поэтому мне ещё работать и работать.

— Древний документ?

— То ли дневник, то ли сборник писем — куча склеенных и скрученных в свиток листов. Дай ему почитать и спроси, что он думает. Свиток был настолько изъеден молью, что я смог разобрать лишь несколько записей и до сих пор не знаю, ни чьи они, ни когда были написаны, — Маэдзима постучал себя палочкой по лопаткам. — Там ни даты, ни периода*, ни имени автора — ничего. Даже по бумаге ничего не скажешь, потому что она вся разная. Вот и остаётся гадать по почерку.

Как Маэдзима и сказал, при анализе древних документах в расчёт берется множество вещей. Если автор указал хотя бы имя правящего императора, то датировать запись проще простого, но если нет — приходится определять древность свитка по другим уликам.

— Неужели вы так ничего и не узнали об этом документе?

Аяко взяла прозрачный файл и упаковала бумаги в него. Маэдзима вообще любил беседовать на тему материалов и интересоваться чужим мнением. Он вовлекал в музейную работу не только кураторов, но и остальной персонал.

— Если говорить о почерке, то иероглифы в документе большие и вытянутые. По моему опыту он ближе всего к стилю периода Асука*. Если это подтвердится, поднимется огромная шумиха. Любой настолько древний документ — это как минимум важное культурное достояние, а то и национальное сокровище*.

Если сейчас все документы написаны одинаковыми символами, набранными на компьютере и напечатанными принтером, то древние документы писались от руки, и почерк может отражать веяния эпохи. Одна из работ исследователя — сравнивать документ с однозначно датированным стилем государственных записей и искать сходство.

— И правда… Я вообще никогда не слышала, что существуют дневники периода Асука…

— Если ежедневники-напоминалки с проставленными датами считаются, то в принципе существуют… Но, конечно, поверить в такую находку очень трудно. Я поэтому сейчас сижу и думаю: не подделка ли?

Маэдзима поморщился и откинулся на спинку кресла. В период Асука люди всё ещё писали на длинных дощечках, а бумага считалась роскошью, поэтому свитков из тех времён практически не осталось. Поэтому любой уважающий себя исследователь в первую очередь подумает, что кто-то попытался создать подделку под старину.

— Но с другой стороны… — пробормотал Маэдзима, глядя в потолок. — Этот документ мне дали в паре с другим. С одним из томов сутры Вадо.

— Сутры Вадо?

— Наверное, тебе будет понятнее, если я назову её молитвенной книгой принца Нагаи.

— Принц Нагая — это ведь тот, которого несправедливо убили?..

Аяко округлила глаза. Нагая был внуком императора Тэмму и жил в период Нара*. Он конфликтовал с кланом Фудзивара и в конце концов погиб по их вине. Молитвенная книга — или сутра Вадо, как Аяко теперь узнала — была составлена императором Момму, племянником Нагаи, уже после его смерти. Дата написания этой молитвенной книги точно известна, и она считается самой древней великой сутрой сердца, написанной в Японии.

— Как такой свиток мог попасть к нам?..

Если ей не изменяла память, молитвенная книга принца Нагаи считалась важным культурным достоянием и по закону должна была храниться в специально оборудованном месте.

— Считается, что сутра Вадо состоит из шестисот томов, — объяснил Маэдзима ошарашенной Аяко. — Из них где-то двести хранятся в различных храмах, а двенадцать-тринадцать разлетелись по частным коллекциям. Речь как раз об одном томе из этого числа. Его мне дал знакомый, который сам получил его от своего знакомого с просьбой разобраться, настоящий он или нет. Хотя мне самому от этого никакой выгоды — одно волонтёрство!

Несмотря на ворчание Маэдзимы, по его лицу было видно, что он только рад возможности поработать с таким артефактом. Работа и хобби для него слились воедино, поэтому в душе он с ликованием встретил необычный заказ.

— Что касается этого тома, то и содержание, и оформление указывают на то, что он настоящий. Мне осталось только свериться с храмами, в которых хранятся остальные части сутры. Том обнаружили в хранилище одного дома, он лежал рядом с документом, — Маэдзима показал на листы в руках Аяко. — Кто-то давным-давно запечатал их вместе. У семьи, которой принадлежит дом, есть даже предание: том и свиток никогда нельзя разделять. Вот это меня озадачило.

За время периодов Камакура и Муромати* сутра Вадо была переписана из свитков в книги. Однако документ, который пытался переводить Маэдзима, выглядел как свиток из склеенных листов бумаги. Почему на первый взгляд никак не связанные том и свиток хранились вместе и почему семья считала, что их нельзя разделять?

— Думаете, между ними есть какая-то связь? — озадаченно спросила Аяко.

Маэдзима вздохнул и ответил:

— Если б знал наверняка, сейчас бы не ломал голову.

Каюты на пароме делились на три класса. Будущий муж Аяко очень волновался из-за того, что она поплывёт одна, поэтому дал денег на одноместную каюту во втором классе. Прямо сейчас женщина плыла на Кюсю в первую очередь для того, чтобы сообщить о свадьбе родителям мужа. Возможно, смысл каюты второго класса был ещё и в том, чтобы Аяко за время пути успела немного отдохнуть.

— Сутра Вадо принца Нагаи…

Аяко достала файл из сумки и пробежалась взглядом по тексту. В старших классах она ходила на факультативные занятия по японской истории, но затем поступила на литературный факультет и сейчас помнила историю лишь урывками. Да и не факт, что эти тексты имеют какое-то отношение к принцу Нагае, хотя их и нашли рядом с молитвенной книгой. Просто она не могла думать иначе, узнав, что их специально хранили вместе.

Аяко села на кровать и вытащила листы из файла. Экран, вмонтированный в изголовье кровати, показывал карту маршрута с текущим положением парома.

Во дворе ———— наступила восхитительная весна: цветут сливы, заливаются пением птицы.

Я ношу траурную одежду целый год, и хотя раньше ни цветущие склоны, ни снежные шапки гор не задевали меня за душу, сегодняшние бутоны всё-таки вдохновили меня написать о них. Говорят, что жизнь ———— подобна росе. Что же, я разведу этим порошком сухие чернила и буду писать, хотя и не знаю, кто прочтёт ———.

Однако писать на бумаге о ————— ужасно волнительное дело. Сын хохочет надо мной, но поскольку ————, ————. Прилив вдохновения и жизнерадостности побудил меня написать несколько историй о ————. Думаю, ———— очень обрадуется.