На следующий день Ёсихико приехал в храм Яматотакэру-но-микото пораньше, до начала вечерней смены. Строго говоря, ему пришлось доехать до соседней префектуры, но поезд доехал всего за полчаса — вполне терпимо. После первых торий, возвышающихся над входом, шла широкая широкая дорога. У вторых торий она превращалась в гравийную. Затем были парадные ворота с черепичной крышей, внутри которых свисал огромный фонарь с надписью «священный свет». Ещё дальше росли три кедра. Яматотакэру-но-микото стоял прямо перед ними, словно дожидаясь Ёсихико.

— Да уж, бога врасплох не застанешь, — Ёсихико на секунду опешил, не ожидая, что его встретят, но смирился и пожал плечами.

— Всего лишь случайность. Я только что летел вдоль Сэты и увидел, что Когане и лакей идут ко мне в гости.

Яматотакэру-но-микото деловито подошёл по гравийной дорожке, по-прежнему сохраняя неестественный облик наполовину человека и наполовину птицы. Из спрятанных в деревьях динамиков раздавалась традиционная японская музыка, придавая происходящему торжественность и важность.

— Я долго раздумывал над одной вещью, — начал Ёсихико, глядя на небо, в котором недавно парил бог. — Зачем ты полетел в Нару и Осаку, когда после смерти стал птицей?

Яматотакэру-но-микото утверждал, что ему просто захотелось, но этот случай всё равно не давал Ёсихико покоя. Его отправили усмирять восточные мятежи практически без армии, он сражался, невзирая на смертельную опасность, и погиб на пути домой. И даже если он на самом деле ненавидел отца, он всё равно должен был прислушиваться к простым человеческим чувствам.

— Ты просто хотел домой, не так ли?

Домой к отцу.

Яматотакэру-но-микото слушал лакея молча, смотря в сторону пруда. Наконец, он закрыл глаза, словно не выдержав мучительной боли, и прошептал:

— Отец боялся и избегал меня с тех пор, как я убил брата, — сложенные на спине крылья слегка вздрогнули. — Я догадывался об этом с самого начала, а когда после завоевания запада меня направили на восток без армии, я был уже твёрдо уверен: отец не хочет видеть меня рядом с собой… Когда-то я не понимал его, но теперь всё иначе. Как ни крути, мой отец был императором. Он обязан был так относиться к человеку, который убил его первенца и мог захватить престол.

Мимо прошёл священник, приятно шурша ногами о гравий. Солнечные лучи плясали на керамической поверхности храмовых столиков.

— После восточной кампании я выбросил меч Кусанаги и поднялся на Ибукияму, потому что решил испытать судьбу. Я подумал, что если одолею рассерженного бога без помощи меча, то сумею заслужить прощение отца, — усмехнулся, глядя на блестящий пруд. — Но всё закончилось трагично. Я лишил себя даже достойной смерти.

— Но это правда, что ты думал о своём отце?.. — тихо спросил Когане.

Ёсихико вздохнул и опустил глаза. На душе становилось невыносимо от одной мысли о том, что должен был ощущать Яматотакэру-но-микото.

— Как уже сказал лакей, после смерти я полетел к отцу в Ямато. Пускай он ненавидел и презирал меня, всё-таки он мне отец… Однако на подлёте ко дворцу я испугался, что он вновь отвергнет меня. Насколько раз я садился неподалёку, взлетал и пытался долететь, но безуспешно.

— И там, где тебя замечали, возводили Гробницы белой птицы?

Как Ёсихико выяснил, гробниц на самом деле две — одна в Госэ (префектура Нара) и одна в Хабикино (префектура Осака). Предполагают, что императорский дворец в те времена располагался там, где сейчас город Сакураи в префектуре Нара — на расстоянии птичьего полёта от обеих гробниц.

Яматотакэру-но-микото кивнул, опуская глаза.

— Наконец, я подлетел ко дворцу и посмотрел на своего отца сквозь ветки, боясь приближаться. Он… рыдал.

Отец, боявшийся своего сына, оплакивал его смерть будто свою собственную. Увидев это, Яматотакэру-но-микото почувствовал, как свинец в его груди постепенно тает.

— Я был доволен. Мне хватило этих слёз. Я так обрадовался тому, что отец всё-таки скорбит обо мне, что просто улетел, не став с ним встречаться. Только поэтому я не стал злобным богом. Больше я не обижен на своего отца, — заявил Яматотакэру-но-микото, глядя точно на Ёсихико.

Его глаза казались необычайно ясными, а стало быть, в его словах не было ни капли лжи. Но кое-что он скрыл, и Ёсихико пришлось спросить:

— Тогда почему ты хочешь стать птицей?

Его не подначивала ненависть, он не хотел долететь до какого-то конкретного места. Почему он настолько стремился стать птицей, что готов был пожертвовать даже человеческим обликом?

— Потому что я ещё при жизни полюбил птиц… — Яматотакэру-но-микото расправил одно крыло, чуть не начав повторять уже сказанное объяснение с самого начала.

Но вдруг он увидел, насколько пронзительным стал взгляд лакея, и прервался.

— Я постоянно думал, почему и для чего ты пытаешься стать птицей. На самом деле тебе это неважно… Ты хотел внимания, не так ли? — спросил Ёсихико, уже зная ответ. — Твоя настоящая цель в том, чтобы больше не быть человеком… Потому что если ты вместо этого станешь красивой птицей… — Ёсихико выдержал паузу и тихо закончил: — Тебя наконец-то полюбят.

Яматотакэру-но-микото зажмурился так сильно, что на лбу появились глубокие борозды.

— Ты не знал любви, будучи человеком, но когда ты стал птицей, люди бежали за тобой через всю страну. Поэтому ты подумал, что и отец полюбит этот облик.

Этой жажды уже не должно было быть.

Над прудом пронёсся ветерок, погладил Ёсихико и растворился в далёком небе.

— Я думал, мне хватит… — обронил Яматотакэру-но-микото, открывая глаза. — Увидев слёзы отца, я решил поставить на этом точку. Больше не обижаться и не грустить, а просто благодарить судьбу за то, что у меня была такая семья… Но прошло время…

Яматотакэру-но-микото уставился на гравий и с трудом выдавил из себя:

— И мне захотелось быть любимым…

Прошло уже много времени, он стал почитаемым богом и давно смирился со своей прежней жизнью. Но постепенно его могущество рушилось как песочный замок, а вместе с ним истончалась и печать на глубоко погребённых чувствах. Он начал мечтать об обычной семейной жизни — о том, чтобы быть рядом со своим отцом, разговаривать с ним, выпрашивать подарки и выслушивать нравоучения. Конечно, отец уже тоже давно умер, и бог ни за что бы не смог вернуться в те времена, но всё равно тешил себя слабой надеждой.

«Папа, не смотри на меня так. Если я тебя пугаю, то давай я стану прекрасной птицей? Я стану безобидным, ибо даже не смогу держать клинка. Сможешь ли ты полюбить меня после этого?»

Ёсихико сел на корточки, чтобы посмотреть богу в глаза. Когане наблюдал за ними, медленно качая хвостом. До сих пор события развивались именно так, как предполагал Ёсихико. Оставался всего один вопрос.

— Ты понимаешь, почему не смог стать птицей, хотя так хотел этого?

— Что значит, почему? — Яматотакэру-но-микото поднял глаза и посмотрел на лакея с недоумением. — Очевидно, я потерял слишком много сил…

Голос бога постепенно затих, будто он и сам не слишком верил своим словам. Он так сильно желал превратиться в птицу, чтобы ощутить отцовскую любовь, и надеялся поскорее вырваться из плена этой промежуточной формы, но почему-то не мог.

— Это тоже сказалось, — осторожно ответил Ёсихико. — Но мне кажется, что настоящая причина в другом. Ты не думаешь, что сам себе не давал превратиться в настоящую птицу?

— Сам себе?

— Сразу скажу, это всего лишь догадка, — предупредил Ёсихико прежде чем задать ключевой вопрос: — Ты точно хотел стать птицей?

Яматотакэру-но-микото ахнул в ответ и попятился. Его глаза бегали так, будто он отчаянно что-то искал внутри себя.

— Я… да, я хочу стать птицей… Потому что тогда… отец полюбит меня…

Яматотакэру-но-микото заметил, что слова ничуть не помогают развеять туман в голове. Да, он говорил правду, но в ней чего-то не хватало. Он что-то упустил из виду и теперь никак не мог найти.

— Да, ты действительно думал, что облик птицы поможет тебе завоевать любовь отца. Но на самом деле ты хотел не этого, правда? — Ёсихико попытался выразить мысли бога, оставшиеся незамеченными даже для него самого. — Тебе хотелось, чтобы отец полюбил не птицу.

Даже смерть не лишила его всех чувств к своему отцу.

— На самом деле ты хотел, чтобы он полюбил тебя как человека, — сказал Ёсихико, глядя на героя, которому так и не удалось стать птицей. — Поэтому ты сам выбрал этот облик.

Яматотакэру-но-микото застыл на месте с вытаращенными глазами.

Он хотел быть екрасной птицей, чтобы понравиться отцу; и хотел остаться человеком, чтобы отец обнял своего сына таким, какой он был.

Два несовместимых желания превратили его в человекоптицу, которая совсем забыла одну из двух причин своего появления…

Внутри Яматотакэру-но-микото лопнула натянутая струна, и он упал на колени. Белоснежные крылья задрожали, наружу просочились всхлипы.

— Я знал… знал, что поступаю глупо! Что любовь отца мне уже никогда не светит! Но я не смог избавиться ни от слабой надежды на то, что облик птицы что-то изменит, ни от человеческой внешности!..

К Яматотакэру-но-микото постепенно возвращалась ясность воспоминаний, и он начал во всём признаваться.

— Я так и не смог отказаться от своего лица…

Несмотря на свою мечту, он так и не сделал последний шаг к превращению в птицу и колебался так долго, что забыл причину своих сомнений.

— Я упрямо надеялся на то, что он полюбит меня как человека!.. — сознался он, сбиваясь на слёзы.

Ёсихико сжал кулаки. Ему было очень тяжело слушать речь сына, который птицей вернулся домой из далёких земель, и даже богом мечтал об отцовской любви.

— Разумеется, ты хотел, чтобы отец любил тебя как человека. Но признайся, у тебя была и другая причина сохранить свою голову, — сказал Ёсихико, пододвигаясь к богу.

— Другая причина?

— Да. Я не знаю, насколько вы были похожи… — Ёсихико посмотрел в заплаканное лицо бога и заявил: — Но став птицей, ты бы потерял черты лица, которые достались тебе от отца, не так ли?

Яматотакэру-но-микото так вытаращил глаза, что уже не моргал.

— Вот почему ты неосознанно останавливал себя.

Из глаз Яматотакэру-но-микото выкатились новые капли. Он попытался что-то ответить, но его рот слишком дрожал, чтобы внятно говорить.

Это и было лучшим доказательством того, что он сын своего отца.

— Я, разумеется, вас тщательно не сравнивал… — вдруг вмешался в разговор Когане, глядя на бога жёлто-зелёными глазами. — Но хорошо помню, что ты и правда похож на своего отца-императора.

Рыдающий Яматотакэру-но-микото закивал, словно подтверждая слова лиса. Кровь отца в нём наглядно демонстрировала их родство, упрямо сражаясь с желанием бога. Яматотакэру-но-микото не знал отцовской любви, поэтому лицо было для него единственной и незаменимой связью с родителем.

— Тебе не нужно превращаться в птицу, — Ёсихико погладил дрожащие крылья бога. — Всё уже в прошлом.

И обида на отца, и желание заслужить его любовь уже давно погребены под пылью веков. Бог уже видел слёзы отца и простил его. Конфликт был исчерпан. Ёсихико гладил белые крылья и не совсем понимал, что ещё можно сказать богу.

Наверное, то, что смотреть нужно не в прошлое?

— Охана мне сказала, что этот храм построила твоя жена и дети.

Яматотакэру-но-микото поднял заплаканное лицо, услышав эти слова.

— Тебе не кажется, что ты сейчас думаешь не о том, что по-настоящему важно?

Когда он был юношей, сражавшимся за любовь отца, но теперь стал богом и как человек даже имел жену и детей. Другими словами, теперь он и сам был для кого-то отцом.

— У меня-то детей нет, так что я не могу давать тебе советы… — усмехнулся Ёсихико, вспоминая всех известных ему отцов. — Но по-моему, ты мог бы подарить недополученную от отца любовь своим детям.

Ёсихико казалось, что мужчина способен на отцовскую любовь, даже если не знал её. Возможно, это будет не так просто, но это и есть дорога, идущая через поколения, связывающая прошлое с будущим.

— Подарить любовь детям… — прошептал Яматотакэру-но-микото.

Ёсихико удивлённо моргнул, когда к глазам бога вернулся свет мудрости.

— Да, конечно. Я совсем забыл. Раз меня считают богом, я должен любить не только своих детей, но и всё человечество, — Яматотакэру-но-микото медленно встал на тонкие ножки и самоиронично улыбнулся. — Достоин ли я любить детей своих и всех людей? Может, я сошёл с ума?..

— Конечно, нет, — мягким голосом возразил Ёсихико и ободряюще похлопал бога по спине. — Любовь — она вообще безумна.

Яматотакэру-но-микото в ответ на пару секунд растерялся. Наконец, он медленно выдохнул. Его губы постепенно изогнулись в улыбке, он задрожал и, не удержавшись, огласил всю округу ярким, задорным смехом.

— Любовь — безумие? А что, может быть! — воскликнул он, и вдруг все его перья встопорщились, а тело засияло.

— Э-э… — опешил Ёсихико, не ожидав таких чудес.

Свет ярко вспыхнул, окутывая Яматотакэру-но-микото, и вдруг лопнул, словно пузырь. Невольно отвернувшийся Ёсихико боязливо посмотрел вперёд и увидел перья, падающие словно снежинки на фоне синего неба. Посреди удивительного перьепада стоял на колене юноша, удивлённо оглядывая свои руки.

Блестящая шёлком белая одежда, напоминающий о воинском прошлом нагрудник. Могучие плечи и крепкие руки. Юноша медленно выпрямился, уверенно вдавливая в землю ноги. Властный свет в глазах, несомненно, принадлежал тому самому герою из легенд.

— Как же так, лакей?.. — бог растерянно осматривал себя, словно не веря в происходящее. — Я ведь даже смирился с тем, что уже никогда не стану человеком…

Яматотакэру-но-микото застыл на месте, не понимая, что происходит. Ёсихико сложил руки на груди и ухмыльнулся.

— Ага, а сам вдруг как в сказке превращаешься в прекрасного принца.

Пускай Ёсихико не знал, что именно сейчас произошло, он был уверен, что бог всей душой желал именно этого.

— Да, таким ты мне нравишься намного больше, — добавил Ёсихико, осматривая Яматотакэру-но-микото.

Бывший принц смущённо улыбнулся, всё ещё стоя среди падающих перьев.