Я попала в кабинет изобразительного искусства.

Обычный художественный класс, что есть в любой школе.

Но в Средней школе Юбива давным-давно из программы убрали дополнительные дисциплины, так что кабинет ИЗО, – как и кабинет музыки, труда и домоводства, – не использовался.

И хоть я усердно училась в этой школе уже больше года, в нём мне никогда не доводилось побывать.

Так что я и понятия не имела...

Что кучка учеников, воспользовавшись тем, что класс пустует, без разрешения заняли его после уроков.

Нет, "заняли" – это ещё мягко сказано. Скорее "присвоили".

Пожалуй, это единственное подходящее слово, которое приходит в голову, когда переступаешь порог этой сумасбродно переиначенной комнаты.

Пол, вероятно, изначально деревянный, был покрыт роскошными коврами с таким длинным ворсом, что мне невольно захотелось снять обувь и зарыться в них босыми ногами. Вместо флуоресцентных ламп с потолка свисали две шикарные люстры.

На месте обычных парт и невзрачных стульев стоял элегантный, наверняка, импортный стол и пара диванов, которые выглядели настолько мягкими, что в них можно было бы провалиться полностью, едва присядешь, а узор искусно вышитой скатерти напоминал свадебную фату.

Цветы в огромной вазе, украшающие комнату, смотрелись настолько естественно, будто их в неё поместила не рука человека, но при том с мастерством, на которое был способен лишь человек.

Стены, поклеенные свежими обоями, были увешаны настолько известными картинами, что даже я их узнала, хотя не была сильна в искусстве, поскольку никогда его не изучала. По углам комнаты стояли четыре статуи, что явно не были простыми гипсовыми фигурами для уроков рисования, и словно боги-хранители наблюдали за классом.

Внушительный шкаф в конце кабинета был уставлен разнообразной коллекцией старинной на вид керамической и серебряной посуды, что совсем не выглядело перегружено, а наоборот, совершенно гармонично.

На полке в нише рядом с классной доской стояли редкие книги, каких ни за что не найдёшь в библиотеке – такие сокровища, что даже в старом книжном магазине прячут за стеклянной витриной.

Даже часы были не такие, как в других классах – это были огромные напольные часы, о которых, как я подозреваю, и была написана знаменитая песня[1].

В это трудно поверить, но здесь даже стояла кровать с балдахином, и я с первого взгляда поняла, что она тоже была каким-то легендарным антиквариатом. Сомневаюсь, что мне бы в ней сладко спалось, но она была застелена так же безупречно, как кровати в дорогих отелях из фильмов.

Это был не просто художественный класс, а настоящий художественный музей.

Такое неминуемое впечатление он оставлял.

Я застыла, потрясённая тем, что подобное, настолько странное место, будто бы находящееся за пределами человеческого мира, всё это время было в моей собственной школе.

Меня застала врасплох не столько сама комната, сколько четверо парней, слоняющихся по ней без тени вины за то, как перелопатили школьную собственность. Наоборот, казалось, в этой показной обстановке они были в своей стихии и разглядывали меня с ног до головы.

Четверо парней.

По правде говоря, они идеально вписывались в этот художественный кабинет. Готова поспорить, они никогда не испытывали той первобытной неловкости, как я в этот самый момент.

Я стояла неподвижно, как вдруг один из них заговорил.

– Так-так, чё тут у нас? Похоже, в этот раз ты припёр девушку мрачнее индийских чернил.

Именно эти слова, слишком издевательские, чтобы назвать приветствием, произнёс недружелюбный на вид парень, стоявший перед одной из статуй. Он серьёзно использовал метафору, чтоб описать мою мрачность?

– Она такая мрачная, что, уверен, специально ищет в новостях слово «горе», просто, чтоб посмотреть, как много людей в мире в печали, а потом смеётся над этим.

Ладно, эта метафора была слишком конкретной.

Кто вообще так говорит?

Такие мысли крутились у меня в голове, но я не могла произнести их вслух. И не у меня одной не хватило духу ему возразить – по пальцам одной руки можно пересчитать учеников, осмелившихся бы на это. Может даже ни один учитель бы не смог.

Он, кажется, не знал меня, но я знала, кто он – Мичиру Фукурои, 2-ой «А» класс. Легендарный хулиган, чьё имя печально известно даже за пределами школы, и чьё стройное телосложение никак не страдало от сравнения со стоящей рядом с ним статуей.

Его называли «босс».

На удивление, это старомодное прозвище как нельзя лучше подходило его опасной ауре. Один взгляд длинных узких глаз на его свирепом лице был способен заставить развернуться и убежать.

Некоторые девушки буквально заливались слезами ужаса от одного упоминания его имени.

В списке ребят из Юбивы, с которыми точно не стоит связываться, он бесспорно был на первом месте. И хоть я никогда не ожидала столкнуться с ним при таких обстоятельствах, теперь, когда это всё же случилось, моё впечатление оказалось таким же плохим, как я и предполагала по слухам.

Но самое забавное, – заставившее меня усомниться в том, что он плохой парень, – заключалось в отличие его вида, от того, что обычно можно было увидеть в коридорах школы. Здесь, в художественном классе, поверх потрёпанной формы он носил фартук, а на его голове был завязан платок.

И даже ухмыляясь и отпуская в мой адрес колкие комментарии, в руке он держал тряпку. Может, он стоял рядом со статуей, потому что мыл её?

На фоне его пугающего лица фартук и платок казались совершенно неуместными, но из-за атмосферы в классе я не чувствовала себя в праве смеяться или поддразнивать его.

Однако, не все разделяли моё мнение.

– Полно, Мичиру. Разве можно так говорить с юной леди, которую впервые видишь? Должен заметить, ты меня очень разочаровываешь. Ну вот, благодаря тебе мир стал ещё чуточку печальнее.

Привлечённая изысканной мягкостью этого утончённого голоса, отчитывающего хулигана, я обернулась к его обладателю и мысленно ахнула.

Поначалу я не узнала его с забранными в длинный конский хвост волосами, ведь всегда, когда он выступал с речами, они были распущены. Но теперь сомнений не осталось – каждый ученик школы Юбива знал, кому принадлежит этот чарующий голос.

Парнем, попивающим чай на диване, был сам президент студенческого совета – Нагахиро Сакигучи. Более того, он занимал эту должность три года подряд. Он был таким выдающимся оратором, что стал президентом ещё до выборов, как только завершил свою речь.

Как минимум среди девушек точно не было ни одной, кто не узнал бы этот притягательный голос, покоривший сердца слушателей мастерством настоящего сэйю.

Но что он здесь забыл?

Я не смогла сдержать своего потрясения, увидев «босса» Мичиру Фукурои, трудного подростка, в одной комнате с президентом студсовета, представителем отличников, Нагахиро Сакигучи. И что самое невероятное, Сакигучи назвал его по имени, будто они были старыми друзьями…

В политическом плане, глава официального и глава преступного мира должны были бы быть такой взрывной парой, что у них не нашлось бы даже почвы для разговора. Тем не менее, Фукурои отреагировал на выговор так:

– Ага, то есть ты будешь сидеть и бухтеть на меня, попивая чай, который я тебе приготовил? – пожал он плечами, и на этом всё.

Атмосфера была ни капли не взрывной.

Он приготовил чай? Тот самый босс?

– Ха-ха, довольно об этом. Твой чай просто восхитителен, Мичиру.

– Хмф. Твоё очевидное замечание разочаровывает меня. Настолько, как если бы ты сказал «это решение не имеет юридической силы.»

Забудем, что комментарий Фукурои был на удивление сатирическим, но как я вообще должна была воспринимать этот идеалистический обмен любезностями между представителем власти и преступного миром? Пока я стояла как вкопанная, ещё один голос окликнул Фукурои.

– Он прав, Мичи! Она очаровательна. Как можно назвать такую милашку мрачной? Я чуть было не сделал ей предложение, как только она зашла, типа «хей, хочешь жить со мной?» Ты только посмотри на неё. Это не индийские чернила, а гравюра Моронобу Хишикавы[2]. Да, милашка?

Его слова были ещё более небрежными, чем у Сакигучи.

Правильнее сказать «легкомысленными».

Забудем про то, что он назвал Фукурои, которого все боялись, «Мичи», но с какого перепугу меня, такую угрюмую, можно назвать милашкой?

Он вроде пытался поддержать, но я чувствовала себя так, словно меня незаметно сравнили с непристойной картиной. К тому же, я была не в восторге от беспардонного вопроса от этого парня, развалившегося на столе.

«А что не так?» спросите вы. Дело в том, что речь идёт о Хёте Ашикаге из 1-го «А».

Не думаю, что в этой школе, городе и даже префектуре есть девушка милее его. Его идеально пропорциональное лицо – не просто лицо ангела, а архангела – увенчано пышными, уложенными по последнему слову моды, волосами. Любой комплимент от него звучал бы как насмешка.

Даже скорее, как пинок.

Его форма ещё сильнее отличалась от обычной, чем у хулигана Фукурои: брюки превратились в короткие шорты, чтоб открыть его стройные, как у антилопы, ноги, которые сделали его лидером легкоатлетов, хотя он был всего лишь первогодкой.

С тех пор, как он пришёл в таком виде в школу, каждая девушка, что его видела, перестала укорачивать юбку и начала носить чёрные чулки. Вот насколько легендарными были его ноги.

Раньше я не придавала значения этим россказням, но увидев эти ноги вживую, задумалась, что они могли быть небеспочвенны.

К тому же, я сама ношу чулки.

– Ты же второгодка Маюми Доджима? Я Хёта, приятно познакомиться, Доджи! Дашь мне потом свой Лайн[3], лады?

Босоножка был не просто дружелюбным, а наглым. По какой-то причине он знал моё имя и то, что я старше его. Тогда почему так бесцеремонно дал мне прозвище?

В каком-то смысле он был даже грубее Фукурои. Может, раз он такой отличный бегун, то и сблизиться с людьми торопиться?

Хотя он мог сколько угодно спрашивать мой Лайн, но у меня даже смартфона не было.

Если честно, мои навыки общения были настолько плохими, что я действительно была мрачна, как индийские чернила.

Не прошло и минуты, как я вошла в художественный класс, а моя способность к взаимодействовать с людьми уже была на пределе: ещё слово, и у меня бы началась истерика. К счастью, четвёртый человек в классе ничего про меня не сказал.

Даже не посмотрел. Лишь глянул краем глаза, когда я вошла.

Он единственный использовал класс по назначению – водил кистью по холсту на мольберте в углу.

Его молчание едва спасло моё эмоциональное состояние. Но быть проигнорированной оказалось тяжело.

Особенно проигнорированной им.

При всём уважении к остальным троим, – и с учётом того, что я не знала его лично, - он был даже более знаменитым чем президент студсовета, босс и архангел.

Воистину.

Сосаку Юбива, 1-й «А» класс.

Как можно догадаться по фамилии, он наследник фонда Юбива – организации, управляющей школой. И этот выдающийся школьник практически полностью управляет самим фондом Юбива. В свои 12 он, по сути, является председателем.

Проще говоря, гениальный ребёнок, обладающий деньгами и властью.

Худшее из возможных сочетаний.

Он не просто золотой ребёнок, а золотой стандарт. Так что, если не понравишься ему, тебе конец.

Нет, не просто конец – тебя уничтожат.

Главный закон для всех учеников Средней школы Юбива гласит: «поклоняйтесь земле, по которой ходит Сосаку Юбива».

И раз он проигнорировал меня, я испугалась, что могла его чем-то обидеть. Возможно, я слишком бурно реагировала.

Ведь не было ничего необычного в том, что он ни на кого не обращал внимания. Никогда не смотрел, не разговаривал, будто люди были для него невидимы.

Ни слов, ни интереса. Айсберг.

И вот, парень, что всегда был сам по себе, сидел в художественном классе с тремя другими людьми. Ну это уже слишком.

Хотя, раз он был здесь, учитывая его финансовое состояние, причудливо помпезный декор комнаты внезапно обретал смысл. И всё же, увидев его с печально известным хулиганом, самым выдающимся учеником школы и всеобщим кумиром, я начала сомневаться в собственном здравомыслии и задумалась, не привиделось ли мне.

Настолько загнанной в угол я себя чувствовала.

А может, я правда упала с крыши в ту ночь? И всё это было лишь моим видением, промелькнувшим в мгновение до смерти?

Один только факт, что эти четверо эксцентричных парней были в одной компании, чуть не заставил меня упасть в обморок. Но то, что они, вдобавок, входили в пресловутый Клуб красавчиков-детективов?.. В то же время, в это легко было поверить.

Да, теперь всё встало на свои места.

Это действительно был клуб красавчиков-детективов.

Часть меня презрительно усмехнулась, подумав, какими высокомерными нарциссами должны быть члены клуба с таким вычурным названием, но оно так идеально подходило этим четверым, что было почти невыносимо.

Если бы так назвал себя любой другой клуб, я бы, скорее всего, высмеяла бы его, но этим ребятам не могла сказать ни слова. И дело было не только во внешности – их поведение и манера говорить тоже заслуживали этого претенциозного названия.

Что, на самом деле, только больше меня озадачило.

Почему они здесь?

Почему эти четверо вступили в Клуб красавчиков-детективов, что по слухам был источником всех бед в нашей школе?..

– Ну, раз сам президент привёл клиента, жаловаться не буду. – заметил Фукурои, взяв назад свои прежние возражения, тем самым прервав мои размышления.

– Верно. Давайте начнём с выступления президента.

– Ага! Пре-зи-дент! Пре-зи-дент!

Сакигучи и Босоножка последовали примеру Фукурои. Молчун Юбива не сказал ничего, но прекратил водить кистью и впервые повернулся к нам.

– Аха-ха-ха-ха!

Пока я стояла в изумлении, человек, что привёл меня в художественный класс, громко смеялся под почтительными взглядами, такими непохожими на те, что были обращены ко мне.

Затем он схватил мою руку и начал рьяно её пожимать.

– Позволь мне ещё раз сказать, как я рад познакомиться с тобой, моя дорогая Маюми Доджима! Я не кто иной, как прекрасный президент Клуба красавчиков-детективов, Манабу Сотоин! – провозгласил тот, кто руководил боссом, президентом, председателем и архангелом.

До этого дня я ни разу не слышала его имени и не видела его.

Он был красавчиком, о котором я вообще ничего не знала.

[1] Речь идёт о песне «Ōkina Furudokei» («Большие старые часы»). Изначально это песня «My Grandfather’s clock», написанная аж в 1876 году американским композитором Генри Клэй Ворком. У песни очень интересная история, на протяжении которой она множество раз перепевалась. В 1962 году стала очень популярна в Японии, настолько, что вошла в образовательную программу. Рекомендую к прослушиванию кавер в исполнении Кена Хираи!

[2] Моронобу Хишикава – японский художник и гравёр, один из крупнейших представителей своего стиля XVII века. Особую популярность завоевали работы Моронобу с темой куртизанок и гейш.

[3] Line – самый популярный в Японии мессенджер.