Две тысячи девятый год. Октябрь. Природа во всю готовится к спячке. Листья заметно пожелтели и, отрываясь порывами ветра, замертво падали на землю. Кроны деревьев вновь показали свою наготу, становясь, как мне казалось, пустыми. И я говорю не о внешней пустоте. Дерево, потерявшее свои листья, словно любящая мать, потерявшая ребенка, становится столь же пусто и внутри. Не знаю почему, но эта картина, сколько бы раз я её не видел, до глубины души поражала меня. Осень — пора забвения. Кажется, в тот день была такая же погода.

Сколько себя помню, в прошлом, я никогда не придавал особого значения этому времени года. Всё как всегда. Природа наряжалась золотом, а ветер гонял ручьи. Я со своей сестрой тогда любил пускать кораблики. Не знаю почему, но мои всегда тонули, стоило им проплыть хотя бы два метра. Сколько радости было на её лице. А как сияли глаза. Золотые краски осени навсегда отпечатались в её глубоких глазах. Прекрасная пора. Но я не замечал или скорее не хотел замечать, что осень… Это ещё и пора забвения. Пятнадцатого октября две тысячи восьмого года – моей сестры не стало.

16 октября 2009 года

Темно. Я сплю? Нет, я бегу. Куда я бегу? Зачем? Я не знаю. Я потерялся. Во всём этом есть какой-то смысл? Мне кажется, я ищу что-то невероятно важное. Потерянное, растоптанное. А это “что-то” у меня когда-то было? Не знаю, но я продолжу бежать. Буду бежать, пока не найду…

Утро. Пронзительный звон бубенцов нагло вытащил меня из блаженного сна. «Будильник…», — сквозь сон прохрипел я. На часах ровно семь утра, а это значит мне пора собираться в школу. Благо, сегодня суббота – сокращенный день. Вобрав всю мощь в туловище, я, словно герой фильма, превозмогая невзгоды, оторвал тело от невероятно мягкой и притягательной кровати. Казалось, сегодня я не совершу ничего более невозможного. Хлопнув по будильнику, я, неуклюжей походкой поковылял в ванную. Холодная вода хлынула мне на лицо, я промыл глаза. Подняв голову, я увидел своё отражение: в небольшом зеркале виднелся худощавый, невысокого роста юнец, на вид лет тринадцати, с короткими каштановыми волосами и серо-голубыми глазами. «Не пойму, — прошептал я слегка прищурив взгляд, когда увидел невзрачное красное пятно на груди. — Ещё одно появилось?». Возможно спросонья, но я не предал этому значения. Почистив зубы и в целом слегка взбодрившись, я направился прямиком за стол. С кухни веяло запахом свежезаваренного кофе и, кажется, жареного картофеля. Сразу за дверным проёмом меня ждала мама. Сегодня она смотрелась бодрой и весёлой. Белая гарнитура на кухне красиво контрастировала с немного обшарпанными голубыми обоями. Лукавлю. Белый цвет со временем выцвел, из-за чего гарнитура стала выглядеть старой и блеклой. Но я не смел жаловаться, да и на что? Мне приятна эта атмосфера. Можно сказать — я привык. На стене висела какая-то картина. Она изображала человеческий глаз, но в его радужке отражалось голубое небо с плывущими по нему облаками. Называлась, вроде «Фальшивое зеркало». Раньше она меня слегка пугала, хотя сейчас я нахожу её, в каком-то смысле, привлекательной.

— Доброе утро, Мам.

— Доброе утро, Данко, — ответила она. — Сегодня я приготовила картофель.

Думаю, получилось неплохо.

Мою маму зовут Дарина. Она очень хорошая женщина и я искренне восхищаюсь ей. Большую часть жизни она посвятила космосу и его тайнам.  Она всегда с большим интересом рассказывала нам с сестрой о космосе, звёздах, планетах и даже галактиках. Было увлекательно слушать. А ведь всё началось с банального любования звёздами. Сейчас она преподает астрономию в каком-то государственном ВУЗе.

Схватив вилку, я тотчас принялся завтракать. За последний год мама словно разучилась готовить. Не подумайте, еда неплохая на вкус, но и хорошей её назвать сложно. И вот, первый кусочек картошки запрыгнул в мой рот. Сложно поверить, но:

— Вкусно! — сказал я с набитым ртом. — Сегодня какая-то особенная картошка?

— Спасибо. Мне приятно, — ответила она слегка улыбнувшись. — Нет, сегодня такая же, обыкновенная картошка.

Я отцепил голову от тарелки, а мои брови сами поползли вверх. Я посмотрел на маму: «Удивительно…», — вполголоса прошептал я. Она улыбнулась. Улыбнулась, понимаете?! И ведь еда сегодня невероятно вкусная. Неужели… Не успел я закончить мысль, как меня окликнула мама: «Всё хорошо, сынок? Ты так пристально смотришь на меня». Я отмахнулся рукой: «Всё в порядке. Наверное, не проснулся ещё», — и как ни в чём не бывало продолжил набивать щёки маминой едой. На самом деле я безмерно рад её улыбке. Целый год я блуждал в бесконечно большой и тёмной пустоте отчаяния. Мы все блуждали. Я никогда не забуду плач матери в тот день. Никогда не забуду отца, потерявшего всякую надежду. Никогда не забуду эту жгучую боль внутри нас… Я не хочу, чтобы это когда-нибудь повторилось. Только не снова.

— Спасибо за всё… я люблю тебя, — пробормотал я, покосившись лицом в стену. Почему-то не смог посмотреть ей в глаза.

— Мм? Прости, Данко, ты что-то сказал?

— Ничего…Я закончил трапезу и спешно побежал к себе в комнату. Не знаю почему, но на секунду мой взгляд приковали красные цветы за окном. Мама посадила их вчера. Назывались они, кажется — Анемоны. На часах уже семь-тридцать. Я упаковал в рюкзак пару учебников, тетради и мою любимую ручку с фонариком на конце. «Тук-тук-тук — внезапно кто-то постучал в мою дверь. — Я войду?». Это был голос отца. Обычно он увозит меня в школу на своей машине. Я ответил:

— Входи.

— Привет, Данко, — тихо поздоровался со мной отец. — Мы скоро выезжаем. Поторопись.

— Пару минут. Я скоро.

— Жду тебя в машине, — сказал отец, пару раз глотнув своё кофе, и закрыл дверь.

Он очень любил пить кофе с утра. Наверное, не прошло и дня, чтобы он не пил его. А я, честно сказать, не переношу этот горьковатый вкус. Ещё и на сердце давит, как я слышал. Не пойму, почему его так любят? Но сейчас это не важно. Я натянул тонкую осеннюю куртку, накинул на плечи рюкзак и, набрав в лёгкие воздух, словно впервые выхожу из дома, со свистом выпустил его наружу: «Я готов!»

Сегодня на улице было холодно. Ветер, стремглав несшийся мимо меня, слегка обжигал лицо. Лучи солнца нехотя пробивались сквозь густые, заполонившие небо облака. Трава покрылась инеем, а деревья продолжали терять свои листья. Красиво, но слегка удручает. Отец завёл машину, и я тут же запрыгнул внутрь, не желая замёрзнуть. Мы тронулись. Утренний город уже ничем меня не удивлял. Всё как обычно: серые бетонные многоэтажки возвышались над горизонтом, закрывая собой тёплые солнечные лучи, из-за чего город, словно сам того желая, тонул под грузом собственных теней; десятки таких же, как наша, машин каждый день куда-то спешили. Неподалёку виднелась местная церковь. В последнее время мой отец частенько туда заезжал. Что такого он там нашёл?

— Слушай, Данко, — резко окликнул меня отец. — Ты ведь заметил?

Кажется, я понимаю о чём он говорит.

— Ты про маму? — ответил я.

— Именно. Знаешь, давно я её такой весёлой не видел, — с облегчением высказал отец. — Уже успел отвыкнуть от её улыбки. Хотя, верно я и сам хорош: ходил почти весь год угрюмый. Пил кофе каждый день, чтобы взбодриться. Отвлечься. Почему-то думал, что мне одному тяжело после потери. Даже не попытался поддержать вас с матерью…

В его голосе слышалась боль. Казалось, взрослый мужчина передо мной вот-вот заплачет. Но я понимаю его. Всем нам тогда было невероятно тяжело. После потери Яны (так звали мою сестру) мы как-будто выпали из жизни на целый год. До сих пор не можем прийти в себя. Если бы только не болезнь. Если бы у неё был хотя бы шанс на спасение! Но судьба, коли она существует, не благоволила нам. Как сейчас помню: две тысячи восьмой год. Доктор Хайнеман (приехавший из Германии), поправляя свои очки, перелистывал какие-то важные документы. Я, отец и мама сидели напротив него в ожидании диагноза. Сестра в это время находилась в палате. Спала. Я пристально смотрел на Хайнемана, желая как можно скорее услышать хорошие новости. Мне в голову не приходила даже мысль о чём-то плохом. Помню этот мягкий, сочувствующий взгляд доктора перед тем, как он озвучил тот злосчастный диагноз:

— Миссис Дарина, Мистер Говен. Мне тяжело об этом говорить. Но… у вашей дочери «краснопятнистый-рак», — сказал он с тяжестью.

— А… на сколько это опасно? Нужна операция, да? — нервничая, слегка испуганно спросила мама. — Я никаких денег не пожалею ради Яны! Только ответьте.

Опустив взгляд и выдержав небольшую паузу, Доктор ответил: «Неизлечимо». Мой мир рухнул в ту же секунду. Меня словно опустошили, выжили все соки и обездоленного бросили где-то на обочине грязной, заваленной мусором дороги. «В каком таком смысле “неизлечимо”?! — в непонимании и, даже ярости, мысленно спросил я доктора. — Вы же врач! Лучший в этом городе! На дворе век инноваций, медицинских прорывов! Мы в космос научились летать! Так какого чёрта ты мне сейчас говоришь, что это “неизлечимо”! Что какая-то мелкая зараза может забрать у нас Яну?!».

— Доктор Хайнеман! — резко крикнул отец. — Вы уверены, что диагноз правильный?! Может здесь какая-то ошибка? Да, я думаю, вы ошиблись! Доктор Хайнеман молча смотрел на нас всех. Сквозь линзы, в его глазах читалась печаль и сожаление. Будто он переносил утрату Яны столь же болезненно, как и мы. «Простите…» — тихо сказал доктор.

Не выдержав, мама разрыдалась.

Яна осталась в больнице. Мы часто навещали её, приходили с кушаньем и подарками. С каждым днём, ей становилась всё хуже. Её тело полностью покрылось красными, как помидор, пятнами. Она уже не чувствовала наших прикосновений. Перестала говорить.

Октябрь. На улице стояла осень. Мы вновь пришли навестить Яну.

— Привет, Яна! — поздоровался я с сестрой. — Сегодня холодно. Но мы пришли навестить тебя.

Она ничего не ответила. Было ощущение, что уже месяц она не меняла своё положение. Всё смотрела в потолок. Даже когда я стоял прямо перед её лицом, она никак не реагировала. К ней были подключены трубки, по которым поступала пища. В палату зашёл доктор Хайнеман: «Здравствуйте, Миссис Дарина. Здравствуйте, Мистер Говен. И тебе здравствуй, Данко». Пусть он был любезен, как, впрочем, и всегда, но на лице его читалась грусть. Что-то не так.

— Данко, не мог бы ты подождать нас за дверью? — вежливо спросил меня доктор. — Мне нужно кое-что сказать твоим маме с папой. Это быстро, я обещаю.

Я, конечно, вышел. Но любопытство взяло вверх. Тихо, я прислонил ухо к двери.

— Простите. У меня для вас неутешительные новости. Понимаете, ваша дочь, Яна, больше не может видеть вас. Из-за поражения мозга. Болезнь распространилась, пусть мы и пытались лечить её всеми возможными средствами. Но этот вид рака представляет из себя что-то новое. Мы взяли все необходимые анализы, образцы, и активно изучаем болезнь. Но, боюсь лекарство появится не скоро. Мы и с обычным раком пока справиться не можем, а тут новая разновидность.

Я не видел реакцию родителей, но словно по невидимым нитям, я чувствовал их волнение и страх. Потерю ребёнка сложно пережить. В тот момент я не выдержал и начал плакать за дверью. Пусть мне и было двенадцать лет, я понимал о чём говорит доктор. Услышав мой плачь, он открыл дверь и увидел меня упавшего на колени. «Она умрёт, да?» — захлебываясь слезами проревел я. — «И я больше никогда… никогда её не увижу, да?».

— Данко, — положа руку на сердце прошептала мама — Я тоже. Я тоже не хочу терять Яну. Я хочу, чтобы она выздоровела, встала на ноги, бегала и прыгала что есть мощи. Любовалась миром и каждую осень пускала кораблики по реке. Я хочу, чтобы она жила.

— Я тоже! — продолжая реветь ответил маме.

Мама подошла ко мне, опустила руку на моё плечо и, сев на колени, продолжила: «Но пойми. Жизнь – может быть несправедлива. У неё нет человеческих чувств, нет понятий о добре, зле и справедливости. Она одинаково беспощадна ко всем живым существам. Нет такого человека, что мог бы противиться жизни и её законам», — сквозь слёзы говорила она.

— Неужели люди настолько ничтожны, что не способны управлять собственной жизнью? — выдавил я на эмоциях. — Неужели чуда не существует?!

Для моих лет, наверное, это невероятно сильное высказывание. Сам себе удивляюсь. Но, именно с того момента я перестал верить в чудо. От банального Деда Мороза, до чего-то более масштабного. Это моя детская травма. Прошёл всего год, но я чувствую, что стал другим человеком. Может, это и значит быть взрослым? Не верить в чудо, смотреть на мир без розовых очков.

Может и так. Но я знаю, что где-то там, за пределами земли, существуют звёзды, газовые гиганты, экзопланеты, скопления астероидов и всё это внутри большущей галактики! Люди поколениями пытались понять космос, и даже сейчас, всё, что мы изучили, можно сравнить разве что с песчинкой на большом пляже! Что это, если не чудо? Но, я всего лишь обычный человек, и до космоса мне не дотянуться. Однако, я мечтаю, что однажды я всё таки смогу коснуться хотя бы частички этого чуда. Космос невероятен. Увлечение, которое передалось мне от матери — спасло меня в трудный период моей жизни. Спасло меня… но не сестру.

К сожалению, на следующий день после нашего визита — Яна умерла.