«Я не заметил его движения!» — Резко обернувшийся Химеджима Гёмей недоумённо, гневно и, пожалуй, слегка испуганно уставился на монстра.

Прежде статный и величественный демон первой Высшей Луны совсем не напоминал того, кем был раньше. Он стал мерзким отвратительным чудовищем не только внутренне, но и обличьем. Алые отростки, напоминавшие клешни краба, росли по всему телу, из которого выбивались розовые же длинные усики. Они вились, выворачивались. Шесть красных глазищ расползались и хаотично дёргались. Лицом он начал напоминать какую-то дикую помесь ракообразного и паука.

Два ошеломлённых Столпа организации истребителей демонов, так и не отойдя от шока, тут же ринулись в бой, не давая и шанса демону на передышку. Впрочем, тот даже и не думал сопротивляться, погрузившись глубоко в свои мысли. Он так задумался, что даже не слышал крики охотников.

«Я… Одолел эту слабость. Мне больше не страшно отсечение головы, и отныне меня может погубить лишь Солнце. Я никому не проиг-…»

Монстр, думающий, что он теперь непобедим, узрел своё отражение в зелёном клинке ничирин беловласого истребителя нечисти. Это зрелище, его собственный облик, поразило его до глубины души. Впервые за сотни лет, которые он являлся жестоким нелюдем, его поразили ужас и сомнение. Он ужаснулся тому, чем успел стать, пока гнался за главной целью своего существования. Усомнился в том, так ли оно должно было по итогу быть.

«Что это… За уродливое обличье?» — Подумалось ему.

Всё вокруг застыло, окружение погрузилось в темноту. Статичные для невероятно сильного демона люди просто пропали. А сзади послышался милый детский голосок. Голосок того, за кем без всякой задней мысли, не пренебрегая ничем, гнался Кокушибо.

— Братец, ты мечтаешь стать сильнейшим самураем в стране? — Тон полнился добротой, нежностью, детской открытостью и искренностью. — Я… Я хочу быть, как ты.

Это была всего лишь иллюзия, наваждение на волнующийся ум. Первая Высшая Луна поблёк в своих эмоциях за четыре сотни с лишним лет, и одним из немногих, кто теперь мог поколебать его, являлся давно сгинувший младший брат. Тот самый младший брат, которого он с самого детства скрыто презирал, которому после и страшно завидовал. Тот, к кому он испытывал лютую ненависть. И даже так… Кокушибо не смог набраться смелости обернуться назад и взглянуть на эту ласковую улыбку, посмотреть в эти добрые бордовые глаза. Впервые за долгое время он ощутил стыд.

«Разве так выглядит самурай? Это… Это то, чем я хотел стать?» — Вопросы обуревали заблудшую душу.

Однако внезапное жжение отвлекло монстра от этих размышлений. Он оглянулся и с удивлением осознал, что в его боку зияет огромная дыра. То самое место, куда угодил алый клинок его собственного потомка. Стремительно умирающего четырнадцатилетнего ребёнка, который лишился из-за своего предка половины тела и руки. Людоеда вновь укололо едкое чувство стыда. Но он думал слишком много. Так много, что даже с его силой он уже ничего не успел сделать, когда его ужасающую голову разбило оружие Хашира Камня, а тело рассекла катана Хашира Ветра.

«Техники… Используй техники… Я не могу применить свою магию демонической крови.» — Пугающая правда наконец-то дошла до него, проклятый алый клинок Муичиро Токито мешал ему! — «Это не конец, я могу восстановиться. Я ещё не проиграл, я ещё…»

Чернота сгустилась вновь, и даже без глаз чудовище узрело её. Позади вновь раздался знакомый голос младшего брата, но уже постаревшего. Того самого, мёртвое тело которого он разрубил пополам, когда тот умер по естественным причинам прямо во время их последнего боя.

— Мой несчастный братец. — Беззвучно плачущий старик жалел его, бессмертное и нестареющее существо.

Что-то внутри Кокушибо дрогнуло в очередной раз. Ему отрезали голову, его тело рассыпается в прах, и он не желает принимать собственную смерть, будучи столь далёким от своего идеала. Воображаемого им в детстве самурая — сильного, справедливого, красивого и статного. Он позор, вся его демоническая жизнь — позор. Ради этого ли он прожил сотни лет, и потому ли съел всех тех людей? Из-за этого так не хотел умирать, что обратился омерзительной тварью?

«Нет… Я только… Ёриичи, мой младший брат, я всего лишь хотел стать тобой. Зачем я вообще явился на этот свет? Скажи же мне, Ёриичи.»

Последние мысли первой Высшей Луны ознаменовали его конец. Нечеловеческое тело, обратившееся прахом, исчезло насовсем.

Однако посреди остатков кимоно демона лежала рассечённая его клинком дудочка, которую он подарил своему младшему брату в детстве. Тот носил этот подарок Мичикацу до самой смерти, а после гибели одарённого Небесами дудочка вернулась в руки своего создателя. Как ещё одно напоминание о том, что у него когда-то был любимый в глубине души брат-близнец...

***

Мужчина внезапно осознал, что он находится посреди чьего-то тронного зала. Необъятного, необозримого, переливающегося в лунном лике. Обычный человек, уже не шестиглазый демон, медленно поднял голову, с изумлением уставившись на юношу, чьи волосы напоминали первый снег. Аккуратным покрывалом они стекали по чёрному престолу. Вокруг него царила умиротворяющая и одинокая аура.

На лице бога, в этом не было сомнений, расположилась тёплая улыбка, но в сиреневых глазах застыла печаль. Эта сцена поразила Мичикацу Цугикуни настолько, что тот недоумённо прошептал:

— Где ад? Где моё наказание? — Он оглядывал окружение с тотальным непониманием происходящего.

За всё совершенное он должен был непременно ответить! Где жгучая геенна преисподней, где бог мёртвых и король ада Яма?

— Моё дитя, божье дитя. Дитя Луны. Вызволить тебя из классического цикла реинкарнации было непросто, мне дорого это обошлось. Король ада не любит, когда другие боги вмешиваются в его справедливый суд. — Тихий и спокойный, даже усыпляющий, но чёткий и понятный голос казался мистическим, умиротворяя. — Но я должен тебе, должен расплатиться перед тобой за свой эгоизм.

— Божье дитя, дитя Луны? Цукиёми-но-микото, Ками-сама… — Приоткрыв рот, мужчина так и не смог отвести поражённого взгляда от самого настоящего бога. — …Что за эгоизм?

Шокированный Мичикацу даже и не думал о том, чтобы соблюдать хотя бы условный этикет. Эта мысль сейчас, когда он столь выбит из колеи, даже не пришла в его голову, пускай ему самому и довелось в демонической жизни особенно трепетно относиться к субординации. Этот вопрос он задал не по какой-то особенной причине, даже не предполагая, что получит ответ.

— Эгоизм. — Повторил Цукиёми, едва кивнув. — Тысячу с лишним лет назад мои слёзы обиды на старшую сестру пали на вашу землю. Так был рождён цветок, который вы, демоны, называли голубой паучьей лилией. Рос он только там, где находили свой покой после смерти исключительно хорошие люди. Сестра, прогнавшая меня в этот дворец, разгневалась вновь и ниспослала на родственников первого демона страшное проклятье, принудившее их к охоте на него. После я не мог следить за этим молча, желая отомстить. Я хотел, чтобы там, на землях смертных, появился мой полноценный след. Кто-то, кто сможет уничтожить деяние старшей сестры. Это должен был быть ты. Аматэрасу узнала об этом и предложила мне спор: сказала, что если моё творение одолеет её, то она позволит мне вернуться в наш дворец и даже извинится передо мной, а если её будет лучше моего, то я отдам все свои сокровища. Она схитрила.

Цугикуни слышал в этих чарующих словах жгучую обиду на богиню Солнца. Цукиёми словно бы исповедовался и о чём-то думал, когда раскрывал то, что царило у него внутри. В то же время в груди мечника образовывалась тягучая пустота. Неужели вся та зависть перед младшим братом была вызвана какой-то хитростью? Чьей-то игрой? Чья-то обида и чей-то спор вызвали подобную цепочку событий?

— Она сказала, что я должен первым сделать ход. Мол, она уступает младшему брату. Я поверил ей, и своё благословение я подарил тебе. Тогда, в утробе матери, ты был только один. Я ожидал, что старшая сестра сделает то же самое с кем-то из другой семьи… Но, будто издеваясь, она сотворила твоего близнеца, однако идеального телом и с её собственным знаком, тем, что вы именовали меткой охотника. Она одарила его невероятным талантом, какого никогда не видывал и не узрит впредь свет того мира. Я не ожидал, что она решит вмешаться в быт смертных столь сильно, даже не предполагал такого… По итогу мне пришлось отдать ей почти всё, что я считал ценным. А она смотрела на меня свысока и улыбалась.

— … — Бывший член Бесовской Дюжины застыл, не произнося и слова.

Он не проникся этой историей, совсем нет. Он просто пытался осознать, как сильно на его жизнь повлияло пари богов. Если бы этого не произошло, то у него бы даже и брата не было. Он не стал бы монстром, он не гнался бы слепо за тем, кого пытаться догонять было вовсе тщетно. Мичикацу Цугикуни был бы счастлив, сложись всё иначе.

На долгие полминуты зал погрузился в томительное молчание. За это время человек ни разу не моргнул, не отрывая ни на мгновение своего взгляда от бога Луны.

— Недавно я понял, что ты единственное сокровище, которое у меня осталось. — Улыбка Цукиёми стала неловкой и натянутой, точно ему было стыдно продолжать смотреть в бордовые глаза своего «дитя». — Твоя жизнь выдалась нелёгкой, а потому я решил сберечь тебя от жестокой кары после смерти. Я должен вознаградить тебя и сберечь. Что ты на это скажешь?

Один из пяти главных богов синтоизма перестал поминать былое, в его прекрасных сиреневых очах проснулся лёгкий пыл. Похоже, он ожидал от своего подопечного какой-либо выдающейся яркой реакции; благодарности, жгучей радости, наивного детского счастья.

Вот только тот, кого в бытии демоном звали Кокушибо, никак не мог собраться с мыслями. Всё, что было рядом с ним, напоминало какую-то глупую и затянувшуюся шутку, да вот только являлось поразительно реальным. Пол под ним холодил, пространство вокруг не менялось со временем, а сам бог Луны создавал впечатление действительного живого, настоящего и подлинного. Это не было обманом зрения. Всё вокруг заправду реально.

— Ками-сама, я полагаю, что мне нужно подумать. — Глухо проговорив эти слова, уже человек опустил взгляд в пол, закусив губу до крови, его взор подрагивал.

У гордого и статного прежде мечника как будто оборвали все нити, что позволяли ранее держаться ему на ногах. Мужчина пал на колени, глухо ударяясь лбом о пол, демонстрируя полное повиновение. Он потерял желание разбираться в происходящем и теперь просто смирился, отдался чужой воле. Всё оказалось бессмысленным. В конце концов он даже не смог получить своё, непременно полагающееся ему, наказание, как настоящий самурай. Он им и не был, хотя очень желал.

— А… Вот как. — Прекрасный лик бога обратился печальным, на его зеницы едва ли не наворачивались слёзы. — Я вижу это, я узрел твоё отчаяние. Моего раскаяния мало, оно сделало даже хуже… Я должен дать тебе намного большее.

— … — Мичикацу ничего не ответил, продолжая хранить молчание.

— Так тому и быть! — Решительно воскликнув, Цукиёми разом стал серьёзным и взял себя в руки. — Я дам тебе новую жизнь, в которой ты распробуешь всё, чего был лишён, и даже больше. Таково моё итоговое слово!

За последней фразой человек исчез из божественного тронного зала…