Каждая секунда казалась нескончаемой вечностью, переполненной адской и безумной болью. Я проклинал свою судьбу, себя, этот мир, этих людей, своё слабое тело. Я проклинал всё и вся. Мои безумные крики доходили до самых недр ада, заставляя содрогаться в ужасе всех, даже самых кровожадных демонов и чертей.

«Лучше бы я сдох тогда… В том злосчастном подземелье. Нет! Ещё раньше… Почему среди сотен тех людей в капсулах, кто так и остался там гнить и был избавлен от подобных мучений, именно мне суждено было проснуться? Зачем вообще я был спасён, и почему не умер ещё в том, родном и знакомом мне мире?».

Пытка раскалённым железом завершилась. Настала очередь ещё более изощрённых процедур. Чем дольше длились издевательства, тем больший азарт разгорался у моих мучителей. Для мозга прошло уже такое неисчерпаемое количество времени, что мучавшие меня подонки стали чем-то родным и неотъемлемым для меня: моей семьёй, моими единственными друзьями, единственными, кого я знал всю жизнь. Моё сознание затуманивалось, теряя грань между реальностью и своим полным отсутствием, лишь просыпаясь на мгновенье в моменты пика боли, заставляя кричать каким-то не своим, и даже не человеческим, а первобытным голосом.

«Почему я не могу умереть? Здесь и сейчас. Что заставляет моё тело поддерживать скудное пламя жизни, а сердце продолжать биться? Господи! Кем бы ты не был… Я даже согласен, что ты и есть та механическая кошка… Я согласен на всё… Я прошу лишь: позволь мне умереть!!! Почему ты допускаешь это? Может быть, это твои игры? ТЫ решил пошутить и поиздеваться надо мной? ДАЙ МНЕ наконец-то СДОХНУТЬ!!!».

Я не плакал. У меня больше не было слёз – они кончились. Всё моё тело выглядело как один сплошной ожог, через обугленную поверхность которого нельзя было рассмотреть даже мельчайшего клочка живой плоти. Мои ногти были вырваны, пальцы и кисти сломаны в каждом суставе. Эти твари постоянно кололи мне какую-то гадость, не дававшую окончательно потерять сознание.

Моё лицо отекло, я оглох и уже не слышал криков Ребела и Сенго… Также я не слышал хохота своих истязателей, но, к сожалению, я не до конца ослеп и ещё видел их озверевшие рожи и безумные, налитые маниакальной ненавистью глаза.

«Неужели Я заслуживаю это всё: жестокость, мерзость и боль? Почему я здесь должен испытать ад, если я даже еще не умер? Или Я МЕРТВ? И это и есть ад? Может быть, на самом деле, я тогда не проснулся в капсуле, а умер там, и сейчас я мучаюсь в преисподней? Теперь так будет всегда, и эта БОЛЬ будет ВЕЧНА?».

Видимо, магистр не хотел моей скорой смерти. Меня сняли с дыбы и, оставляя кровавый след на полу, поволокли куда-то. Перед тем, как закинуть меня в темную камеру, один из инквизиторов схватил меня за голову и, омерзительно улыбаясь прямо в лицо, «на прощание» выдавил правый глаз, после отшвырнув в угол и захлопнув дверь.

Я не ощущал, было ли в камере холодно или тепло. Я неподвижно лежал в луже своей крови. Моё тело испытывало лишь невыносимый опаляющий жар и превратилось в атомный генератор боли, способный питать её переизбытком все города, страны и планеты бесконечной вселенной.

«– Сколько времени я здесь нахожусь? Разве было что-нибудь до этого… До этой боли и камеры? Моя прежняя жизнь: мама, папа, Шин, Сенго, Ребел, Ринрин… Школа, то подземелье и та ночь… Не было ли всё это иллюзией и игрой моего воображения? Реален ли этот мир?

– Нет, нет! Ты родился уже здесь… Ты уже был рожден с этой болью и не существует другой реальности, помимо тебя и этой камеры!

– Но я - Исикава Кэтсеро…

– Исикава Кэтсеро? А существовал ли этот человек? Разве можешь ТЫ, родившийся ЗДЕСЬ вечность назад, и не знающий ничего, кроме съедающего твои кости и внутренности пламени, быть тем семнадцатилетним жизнерадостным и наивным мальчиком?

– Но у меня ещё есть воспоминания! Я помню, как улыбалась моя мама. Я помню строгое лицо своего отца… Я помню своё детство!

– Нет! Это мираж… Наваждение… Этого не могло быть! Ты сам всё придумал! Разве может быть что-то иное, чем СЕЙЧАС? Если все твои воспоминания настоящие, а ТЫ – Исикава Кэтсеро, то можешь ли вспомнить хоть одно чувство, помимо мириада остроконечных огненных бритв, пронзающих и кромсающих сейчас твою беспомощную и жалкую плоть?

– Я не представляю, какими ещё могут быть чувства, кроме вечной боли, доходящей до каждой клетки этого тела и до каждой её молекулы. Разве я могу помнить то, чего никогда не было? Разве существуют другие чувства?

– Ну, вот видишь? Этого не было! Ничего не существует, кроме тебя и твоих страданий. Вы – единое целое. Вы нераздельны. Все чувства: радость, любовь, грусть, страх... Ты всё это придумал, потому что хотел ЕЁ отвергнуть, забыть про неё, закопал поглубже. Только это и есть РЕАЛЬНОСТЬ! Зачем и дальше пытаться играть в несуществующего доброго и слабого мальчика? Ты – это не ОН!

– Но если всё... Лишь моё воображение, и нет никакого Исикавы Кэтсеро, то кто Я? Если Я - это не ОН, то есть ли у меня имя?».

Я не знаю, сколько пролежал в таком неподвижном состоянии. Кроме кратковременных «отключек», я находился в полусознании, всё глубже и глубже отрываясь от своей личности и реальности.

«Как же хорошо было бы узнать, как меня зовут…».

Дверь в камеру открылась. Меня схватили за поломанные руки и снова куда-то поволокли.

Я оказался в очередной мрачной комнате, где не было ничего, кроме нескольких светильников, большого стола и нескольких стульев. Меня посадили на стул. За столом сидели трое. В центре сидел какой-то знакомый человек.

«Кажется, я его знаю… Да! Это первое лицо, что я увидел, родившись! Как же давно это было… Но кто он? Может быть, это мой настоящий отец? Как же высокомерен и противен его образ! Несомненно – это человек, давший мне жизнь! Я просто обязан показать ему свои чувства! Всю ту нескончаемую боль и муки… Наверняка, он меня пригласил сюда за этим… Неужели, он так желает разделить ИХ со мной?», – моё лицо исказила безумная улыбка.

Я ничего не слышал, но видел одним своим глазом, как люди передо мной стали о чем-то говорить.

– Что с ним такое? Меня в дрожь бросает от его улыбки… Бр-р-р, – сказал один из сидящих за столом магистру.

– Вы славно постарались, но вот как его теперь допрашивать, если вы, бестолочи, сделали его глухим? – с негодованием обратился магистр к священнику, стоящему у входа. – Прикажешь на это отребье тратить драгоценную кровь?

– Ваше Преосвященство, молю о прощении! – священник стал на колени перед столом.

– Ладно, будет уже! Вколи ему немного, но не перестарайся на этот раз!

Священник сделал мне укол. Через несколько минут я стал чётче видеть своим глазом, отек с лица частично спал, начал возвращаться слух, а боль во всём теле несколько затихла.

Уже на японском, магистр обратился ко мне:

– Ну что? Теперь ты меня слышишь?

– Зачем? ОТЕЦ, зачем ты лишаешь меня моих ЧУВСТВ?!

– Каких чувств? Какой я тебе отец, выродок! Сатана тебе отец! – крикнул магистр и плюнул в мою сторону.

– Зачем ты мне врёшь? – вопросил я, находясь в непонимании. – Почему ты захотел лишить меня этой боли? В чём я провинился?

– Да что ты несёшь?! Придумал новый способ нас обмануть? – лицо магистра резко перекоробило.

Я тут же с безобразной улыбкой, наполненной искренностью, попытался отвергнуть его необоснованные подозрения:

– Нет, отец! Как я могу лгать? Я лишь хочу разделить её с тобой! Разве ты не для этого позвал меня сюда? Прошу, отец, скажи мне моё ИМЯ!!!

Магистр снова перешёл на свой язык, заговорив с остальными:

– Он, судя по всему, свихнулся.

– Но священная кровь не лечит умопомешательство. Что нам теперь с ним делать?

– Я откуда знаю. Её Святейшество уже весь город перевернула, гляди того и сюда заявится.

– Хорошо, что мы спрятали Кано так глубоко под землей, и она не передаст Ей сигнал.

– Я, конечно, всё понимаю. Очевидно, что они еретики и дети сатаны, но что если мы ошибаемся насчет мнения Её Святейшества? Да, и что делать с остальными девятью ублюдками? Она их укрыла в своей крепости.

– Идиот! Ты хочешь подвергнуть сомнению испытание Божье искушением сатаны? Разве то, что наплели эти демоны, может быть правдой? Что касается остальных: если эти трое признают себя виновными и будут преданы суду Святой Церкви, то Ей не останется выбора, как отдать под наш суд оставшихся. Нельзя часть обвинить, а часть оправдать и помиловать.

– Нет! Я имею ввиду, а вдруг Её Святейшество по-другому хотела бы распорядится их участью? Не будет ли кары Её?

– Создатель слишком добр и милосерден. Мы щит и меч Его. Это наша обязанность – карать еретиков и оберегать царствие Его. Если Она обнаружит их до суда и казни, то не одарит ли помилованием в своей безграничной милости и всепрощении этих детей тьмы? Можем ли мы позволить Её Святейшеству взять на себя сие бремя и снизойти благодатью на недостойных? На что Ей такой орден, который не может взять на себя ответственность перед верующими, защитив Имя Божье от проделок и искушений сатаны?

– Да, твоя правда, магистр. Её святейшество добра, и любовь Её безгранична. Если мы позволим Ей их отпустить и даже остаться жить в нашем священном городе, носящем Её Имя, то многие это воспримут как победу нечестивого и падут духом. Мы должны уберечь фундамент веры в Святую Церковь и непоколебимость всех двенадцати Священных Орденов.

– Всё? Больше нет сомневающихся в решении вопроса? – подытожил магистр.

– У меня нет, Ваше Преосвященство.

– У меня тоже. Мы не позволим сатане воспользоваться Её добротой и рухнуть основам Святой Церкви.

– Что ж, тогда приступим!

Магистр снова перешёл на японский.

– Исикава Кэтсеро. Ты обвиняешься в сокрытии своей дьявольской сущности в человеческом обличии, проникновении в священный город Ринэка с целью искушения Её Святейшества, введя Её в сомнения и используя Её милость, доброту и божественное всепрощение, а также с целью подрыва веры в Святую Церковь и её устоев. Признаешь ли ты себя виновным?

– Нет! Я не признаю! ЭТО ЛОЖЬ!

Магистр скорчил удивленную гримасу.

– Что? Тебе мало пыток? Может, всё повторить? От чего же ты упрямишься?

– Я не Исикава Кэтсеро…

– Нет. В самом деле, как ты можешь отрицать факт того, что тебя зовут Исикава Кэтсеро?!

– Я это не ОН! Это все игра моего воображения… ЕГО не существует и никогда не было. Я не могу быть ИМ! Разве может это обезображенное чудовище, сидящее перед вами, рождённое болью и огнём здесь, в этих стенах, вами, мой отец, быть Кэтсеро? Дайте же мне ИМЯ!

Магистр вскочил со стула и начал вопить:

– Нет… Нет… Нет! Это какая-то дичайшая ложь! Ты снова испытываешь меня, еретик?! НЕТ! АРХИЕРЕТИК! Да ты сам ДЬЯВОЛ!

– ДЬЯВОЛ?.. Наконец-то я его услышал… Спасибо, отец, – из моего единственного глаза покатилась слеза, но кроме чёрствого удовлетворения ответом, никаких чувств так и не было. – Да. Я дьявол!

Магистр грохнулся обратно на стул. Несмотря на его ораторские способности и красноречие, его обыграли. Он не мог больше ничего противопоставить этому умалишённому мальчишке.

– Дайте ему бумагу, пусть подпишет. И казните их поскорее…

– У него сломаны руки, сможет ли он… Может хватит подписи тех двоих?

– ДА ПУСТЬ ПОСТАВИТ КРЕСТИК! Вы издеваетесь надо мной? Мне хватило бреда этого ненормального!

Магистр пыхтел и был взбешен.

«– Вот, видишь, а ты сомневался! Отец сам сказал, что ты – Дьявол. Нет никакого Кэтсеро.

– Да, прекрасное ИМЯ дал мне отец! Оно достойно его сына! Но надеюсь, хотя бы всё ЭТО - не очередная иллюзия?

– О! Нет, нет! Это и есть самая настоящая РЕАЛЬНОСТЬ! Ведь ты чувствуешь?!

– Да… Эта неразрывная часть меня… Я чувствую… Эту нескончаемую прекрасную БОЛЬ…

– Разве не чудесно было бы поделиться ей с отцом? Разве он не достоин награды за НАШЕ рождение и НАШЕ прекрасное ИМЯ?

– ДА! ДА! ДА!!!».

Либо священник всё-таки переборщил с уколом, либо у меня появилась невероятная сила, превозмогающая любые человеческие возможности и страдания. Я вскочил со стула, запрыгнул на стол и, схватив отца за голову, закричал во все горло:

– РАЗДЕЛИ ЕЁ ВМЕСТЕ СО МНОЙ, ОТЕЦ!

Мои пальцы выдавили ему глаза и полностью погрузились в черепную коробку. Магистр заорал и почти тут же перестал дёргаться. Другие священники набросились на меня и попытались отбить его. Но я не чувствовал ни ударов, ни их усилий, я сжимал голову всё сильнее и сильнее, пока череп окончательно не лопнул, обрызгав при этом всю комнату.

– Отец, ты доволен своим творением? Ты оценил мой подарок?

С моих, обожжённых до костей рук, стекала кровь магистра, а на стол падали остатки его мозга.

В ужасе священники отринулись от меня и, глядя на мой бешеный одноглазый взор и улыбку истинного создания преисподней… Нет! Самого дьявола! Начали, трясясь, что-то бормотать себе под нос. Видимо, это были их последние молитвы…