В тот день небо, как и всю последнюю неделю, было наглухо затянуто свинцовыми тучами, сеявшими мелкий, выматывающий душу дождь.

— Ну и… что делать будем…

У подножия крутой горы, посреди жалких клочков истощённой пашни, стояла покосившаяся лачуга. Внутри глухо звучали измождённые мужские голоса.

Впалые щёки, гнилые зубы, болезненно-иссохшие тела. Свалявшиеся колтунами волосы и грязные лохмотья безошибочно выдавали в них оборванцев. Сбившись в тесный круг на прогнившей циновке, мужчины то и дело надсадно вздыхали.

— Что делать, что делать… Если эти кровопийцы ещё хоть немного поднимут налоги, мы просто перемрём с голоду.

— Зима и так выдалась лютой. Из-за этих проклятых туч солнца вообще нет, рис гниет на корню. Если так пойдёт и дальше, нас добьёт лихорадка.

— Выходит, Горю, ты на полном серьёзе предлагаешь ввязаться в это дерьмо? В такое… самоубийственное дело?

Слушая упаднические речи земляков, сидевший во главе круга здоровяк Горю в сердцах грохнул кулаком по полу.

— И это старейшины деревни?! – рявкнул он хриплым басом. — Что за трусость! Мой старший брат мёртв. Кто, если не мы, защитит деревню? Поймите вы наконец, выход только один. Схватить и проучить Шу Кейгецу – ту самую злодейку, что накликала на нас беду! Только тогда этот кошмар закончится!

Горю приходился младшим братом покойному старосте Тайрю и теперь вместе с племянником временно взял власть в свои руки. Его громоподобный рык сотряс утлую лачугу.

Старейшины с потемневшими от страха лицами покосились на крошечное оконце. Убедившись, что дождь и не думает утихать, они судорожно сложили ладони в молитве: «О Небеса, молим вас, смените гнев на милость».

Жители этой деревни – как и всей Южной провинции, подвластной дому Шу, – отличались взрывным темпераментом. Виной тому, скорее всего, была переполнявшая эти земли энергия стихии огня. Легко поддаваясь эмоциям и первобытному страху, они до одури боялись проклятий и небесных кар.

Горю тоже хмуро зыркнул в окно и, словно пытаясь задавить собственную тревогу, понизил голос до мрачного шепота:

— По словам главы округа, эти аномальные холода – гнев Небес. Из-за того, что во Внутренний двор насильно пролезла баба, в которой нет ни капли добродетели истинной Девы. Она осквернила императорский двор! Сами подумайте: с прошлого года, как только Шу Кейгецу выскочила в Девы, Южную провинцию захлестнули катастрофы.

— Твоя правда. В прошлом году – мёртвая засуха, в этом – ледяной ад.

— А Благородную супругу Шу – гордость нашей провинции, славившуюся красотой и милосердием – внезапно с позором изгнали! Налоги нам сейчас задирают до небес наверняка потому, что дом Шу навлек на себя гнев самого Императора. Дальше терпеть нельзя.

— При таком голоде столица обязана присылать пайки с кашей, а до нас не доходит ни зернышка. Неужто продовольствие урезали тоже из-за этой дряни Кейгецу?

Поддакивая возмущённым землякам, Горю веско кивнул:

— Глава округа слово в слово так и сказал.

— И поэтому именно мы должны стать орудием Небес и наказать эту наглую девку! Тогда тучи рассеются, и на наши поля вновь прольётся солнце. А в награду за грязную работу нам уполовинят налоги – так было сказано в послании.

— Уполовинят…

Взгляды стариков мгновенно переменились. В них вспыхнул голодный блеск. Жизнь здесь всегда балансировала на грани, но засуха и холода окончательно загнали их в угол.

— Половина налогов – это ж спасенье.

— Но поднять руку на высокородную Деву… за такое и впрямь может шарахнуть небесная кара.

— И кто из нас подпишется на такое гиблое дело?

Ради спасения от голодной смерти они готовы были вцепиться в предложение чиновника зубами. Но брать грех на душу и марать руки страшились – первобытный ужас перед божественным возмездием парализовал волю.

Видя, что старейшины продолжают трусливо жаться друг к другу, Горю раздражённо цыкнул зубом и перевёл тяжёлый взгляд в тёмный угол лачуги.

— Эй, Унран. Скажи-ка своё веское слово. В конце концов, мой старший брат прочил в преемники именно тебя.

В дальнем углу, прямо на сырой, утрамбованной земле, лежал молодой парень. На вид ему едва перевалило за двадцать.

Как и все здесь, он носил жалкие лохмотья. Волосы были небрежно острижены, но верхнюю часть выгоревших на солнце рыжевато-каштановых прядей он собирал в тугой хвост на затылке. Эта прическа открывала смуглое, хищно-красивое лицо – то самое лицо, из-за которого местные бабы невольно сворачивали шеи ему вслед.

— А мне-то что? Пусть дядюшка командует парадом.

Закинув руки за голову и откровенно скучая, он лениво жевал тонкую травинку, всем своим видом напоминая типичного деревенского лоботряса. Бросив эту фразу, Унран нехотя перевернулся на бок и смерил стариков насмешливым взглядом.

— Вы же сами потом изойдёте желчью, если я всё решу за вас.

Наткнувшись на его ледяную, пропитанную ядом усмешку, мужчины разом вспыхнули.

— Да как ты смеешь так с нами разговаривать, щенок?!

— И с чего покойный Тайрю вообще возился с ним, как с родным сыном?!

— Это была фатальная ошибка нашего дурака-старосты. Если вдуматься, может, вся эта чертовщина и началась с того дня, как он притащил в деревню этого грязного полукровку…

Тьфу!

Унран резко сел и выплюнул травинку прямо под ноги старейшинам. Те мгновенно осеклись и подались назад.

Да, парень был всего лишь местным изгоем. Но все прекрасно знали: если взбесить этого отморозка, пощады не будет. В свои двадцать он превосходил любого мужика в деревне не только стальными мышцами, но и пугающе изворотливым, жестоким умом.

— …

Унран прищурился, ритмично постукивая пальцем по колену поджатой ноги. Старики невольно затаили дыхание.

— …Значит так, – внезапно нарушил он звенящую тишину. – Мы потребуем письменную гарантию.

— Чего? – Горю и остальные тупо вытаращились на него, не поспевая за ходом его мыслей.

Унран небрежно стряхнул комья земли с лохмотьев и поднялся во весь рост.

— Расписку с печатью. Заставим главу округа черным по белому накатать: «Я, такой-то, официально поручаю это дело жителям деревни. И обязуюсь снизить налоги вдвое». Иначе, если план провалится, этот хлыщ умоет руки, а нас, деревенский мусор, тут же пустят в расход как козлов отпущения.

— А… Ох…

— Читать я умею, так что подсунуть липу он не сможет. Ха-ха. Не зря говорят, что грамота спасает жизни. Чудесное подспорье для качественного шантажа.

Его и без того узкие глаза превратились в щелочки. Унран жестко уставился на чернильные тучи за мутным оконцем.

— Шу Кейгецу. Выпустить кишки одной зажравшейся бабе, чтобы спасти всю деревню от голодной смерти. Охренительная сделка. Ладно, я возьмусь за это. Сделаю всю грязную работу вместо вас, безмозглых трусов.

Когда он снова обернулся к землякам, его красивое лицо кривила плотоядная, издевательская ухмылка.

— И чего вы так трясётесь? Подумаешь, пустить по кругу какую-то Деву! Сорви с бабы шёлка – и она ничем не отличается от портовой шлюхи. Даже эти высокомерные, напудренные столичные фифы, стоит их как следует прижать, мигом раздвигают ноги и скулят от удовольствия. Бабы – все они одинаковые куски мяса.

— У-Унран, сдурел?! Что ты несёшь?!

— Кишка тонка взять её силой? – оскалился парень. — Тогда, может, просто забьём её камнями? Сломаем рёбра, обкорнаем волосы, окунем головой в выгребную яму – или от этого вы тоже обоссытесь со страху?

Унран откровенно глумился, с презрением глядя на побелевшего Горю.

— Какие мы, однако, нежные. А ведь эти ублюдки проделывают с нами то же самое изо дня в день.

В лачуге повисла мёртвая тишина. И сквозь неё, как ядовитый газ, медленно просочился вкрадчивый голос Унрана.

— Пока мы жрали грязь и вылизывали сапоги столичной мрази, Шу Кейгецу купалась в золоте и вытирала о людей ноги. Пока мы надрывали спины и харкали кровью на этих проклятых камнях, она втирала в свою нежную кожу дорогущие масла. Когда мы, голодные, измождённые, загнанные в скотские условия, закапывали трупы наших матерей и детей… как вы думаете, в каких шёлках и на чьих костях плясала эта высокородная Дева?

— …

Его слова, словно ржавые мясницкие крючья, выдрали из душ этих людей самую первобытную боль и ненависть.

Здесь собрались те, кому нечего терять. Люди, раздавленные нескончаемыми тучами, задушенные налогами, медленно сходящие с ума от голода. Многие своими руками похоронили родных, умерших от истощения.

Суеверные и забитые, они до дрожи в коленях боялись проклятий. Но перенаправить этот страх, превратив его во всепоглощающую, слепую классовую ненависть к аристократии, оказалось проще, чем поднести горящий факел к сухой соломе.

— Издыхать от голода, жрать презрение, гнить в канаве, как мусор. Мы просто отплатим ей той же монетой. Сделаем с ней то, что эти твари десятилетиями делают с нами. И с какой это радости за справедливость нас должна покарать небесная кара? Вы совсем мозги пропили?

Унран злобно сплюнул сквозь зубы и изогнул губы в магнетической ухмылке.

Родись этот парень в столице – с такой дьявольски привлекательной улыбкой он без труда разбил бы сотни сердец в театрах Внутреннего двора.

— Давайте-ка наглядно, с огоньком, объясним этой высокородной дряни, каково живётся простому народу на самом дне.

Сверкнув рыже-карими, по-волчьи дикими глазами – визитной карточкой выходцев из Южной провинции, – Унран тихо, раскатисто рассмеялся.