Что-то горячее и липкое капнуло на пол.

— …Больно…

Сама по себе кровь красного цвета, но в подземелье, освещенном тусклым светом небольших факелов, которые зажгли рыцари в проходах, она казалась мне насыщенно фиолетовой.

Я рада, что она такого оттенка. Сейчас мне нельзя было видеть что-либо красное, что напомнило бы мне об Изли Эмерсоне. Увидь я сейчас его ярко-алые глаза, то точно бы закричала.

Присев и склонив голову к стене, я зажмурилась.

Как все так обернулось? Почему мы с сестрой оказались в темнице? Это случилось так быстро, что было сложно поверить в реальность происходящего.

Как будто я провалилась в жуткий кошмар.

После того, как Изли принудил меня к кое-чему ужасному, я очнулась в лазарете особняка. Я долго лежала и просто глядела на потолок, не в силах подняться с кровати. И дело даже не в том, что я всего-то выбилась из сил. Мне было больно, я чувствовала себя невероятно подавленно, ужас охватил все тело, и больше всего мне хотелось умереть. Я думала, что начинаю сходить с ума, потому что Изли, словно паразит, засевший у меня в мозгу, постоянно всплывал в голове и повторял, что я ему нравлюсь.

Пока я мысленно вопила от паники, в палату внезапно вошли рыцари и, схватив меня, силой потащили в женское общежитие. Тогда уже нас обвинили в краже, и, собственно, все.

Может, в нашем ложном обвинении замешан Изли? Он решил таким образом проучить меня за то, что посмела отвергнуть его признание? Или так он не хочет позволить мне покинуть поместье? Про себя я уже четко решила, что виновником всего был именно он.

Несколько горничных использовали фальшивые улики и соврали, что видели нас за кражей.

Тот, кто мог так легко подчинить себе прислугу, должен быть человеком с большой властью, стоящий намного выше их по статусу.

Герцоги других фракций и их сыновья. Список подозреваемых сильно сузился, поскольку ни старшая горничная, ни дворецкий, ни герцогиня не могли так поступить со мной. Больше всего меня смущали потомки герцогини – в частности, Изли. Даже в оригинальном романе он был одним из тех, кто заточил мою сестру в темнице, так что ничего не удерживало его не поступить ровно так же и со мной сейчас.

Отвратительный подонок, грязный ублюдок, отброс. Он решился на это из-за своих идиотских чувств? Если так, то я бы хотела своими руками вырвать его сердце и избавить от любых намеков на привязанность. Вот почему я так ненавидела господ. Все до одного – ничем не лучше графа Нигора. Такие же мерзавцы, которые пользуются своим могуществом и высоким положением, чтобы запереть кого-то, просто потому что они, видите ли, влюблены!

Если все это и правда было спланировано Изли, то вина, по которой Юрию заклеймили вором и заточили в тюрьме вместе со мной, также лежит на мне. В принципе, все плохое, что когда-либо с ней случалось, случалось именно из-за меня. Насилие графом Нигором, заточение в темнице — все.

Все по моей вине.

В груди что-то всколыхнулось.

Какая-то эмоция, которая не поддавалась объяснению: жгучая, душная, колющая, наполненная еще многими другими неприятными ощущениями — все в одном. Она вырвалась наружу в виде слез, которые потекли по подбородку и смешались с кровью.

Вытерев их рукавом, я облокотилась на стену.

Не плачь. Серьезно, не смей плакать. Ты даже не заслуживаешь слез.

И тут раздался голос, который, будто бы отскочил от стен:

— Лала!

Он принадлежал Юрии.

— Что это за звуки? Ты в порядке? Почему ты не отвечала мне раньше? Я волновалась.

Я не хотела, чтобы сестра прознала о том, что я плакала, так что я прочистила горло и медленно ответила:

— …я ненадолго отключилась, да. Видимо, ударилась о стену, когда меня запирали.

— О боже… Что рыцари с тобой сделали… Сильно болит? Может, даже кровь идет? Лекарства, лекарства… Ах…не здесь…

Ее обеспокоенный голос звучал так ласково. Юрия всегда была ко мне добра. Наверное, потому, что не имеет ни малейшего представления, что же я натворила. Когда она узнает обо всем, что я совершила в попытках спасти ее, то, уверена, даже эта ее «милая натура» будет презирать меня.

«Моя жизнь разрушена из-за тебя. Ничего бы не произошло, если бы ты просто оставалась на месте!»

В сердце закололо от мыслей, что ее нежное выражение лица может исказиться от злости и отвращения. Тихое извиняющееся бормотание не смогло пересечь отделяющую нас стену и достичь ее ушей.

— Ты ведь испугалась, да? – продолжила девушка более веселым тоном.

— …

— Не переживай. Все будет хорошо. Мы действительно ничего не крали у господ. Рано или поздно эта правда вскроется, верно? Скоро старшая горничная выяснит, что мы невиновны, и нас отпустят.

Ложь. Сестра, ты же на самом деле сама в это не веришь. Ее голос слегка дрожал, так что я легко догадалась, что она лишь притворялась спокойной, дабы я не тревожилась.

Я чувствовала это нутром. Нас схватил кто-то властный, и мы никогда не сможем отсюда выбраться. Сестренка тоже прекрасно понимает, что в скором времени нас либо заклеймят как преступников и оставят гнить в темнице или, в худшем случае, подвергнут пыткам.

С нами совсем не…

— …ничего не будет хорошо.

Только когда эти слова сорвались с моих губ, я поняла, какую ошибку совершила. Я тут же подняла руку и прикрыла ею рот. Что я только что сделала? Как я могла сказать такое человеку, который пытался меня утешить?

Я хотела сразу же исправиться, согласиться с тем, что нас освободят, но ощущение удушья не дало мне произнести ни слова. Возможно, ни сколько потому, что я задыхалась, а потому, что мысли обо всех ужасах, что могут с нами случиться в будущем, просто не позволяли мне поверить в эти лживые надежды.

Сестра, с нами никогда ничего не будет хорошо. Мы попадем в беду: нас осудят за кражу и будут пытать. Изли будет издеваться надо мной всеми возможными способами, шепча нежные слова, а после может и убить тебя за то, что стоишь на пути его любви. Нам в жизни не сбежать из этой тюрьмы.

Я решила не озвучивать переживания, посетившие мою голову.

Юрия замолчала, услышав мое несогласие, и вновь воцарилась гнетущая тишина.

Видимо, мой ответ ее обидел. Я подумала, что она больше не решится со мной разговаривать. Как вдруг, словно убеждая меня в обратном, она произнесла:

— Я знаю.

— …что?

— …И все же, я обязательно что-нибудь сделаю. Как-то, но я вытащу тебя из этого места. Тебя уж точно. Поэтому не плачь, Лала…

От услышанного я не смогла сдержать смех. Как? Каким образом? Что моя сестра вообще может сделать? Я не думала, что с ее-то мягкотелостью она в силах что-то изменить. Юрия всегда была той, кого нужно защищать, но никогда той, кто мог бы защитить меня. Да и разве в романе она в конце концов не сдалась господам? Так что я не могла верить надтреснутым словам, что сходили с ее уст.

Как же найти выход из этого отчаянного положения? Стоит ли мне просто молить Изли о милости и клясться, что я сделаю для него что угодно? Может, тогда он сочтет меня жалкой и отпустит. Нет, не сработает. Он не знает сострадания – лишь расхохочется и прикажет оставаться взаперти до конца моих дней. Наверное, скажет еще, что клетка мне больше всего к лицу.

Сколько бы я не размышляла, казалось, что спасения нет. Теперь я бессильна. Даже если бы я что-то и могла изменить, то мне уже не хотелось ничего ворошить. Ведь теперь я и в своих поступках не могу быть уверена. Каждый раз, как я пыталась предотвратить какое-то несчастье, оно возвращалось с еще более гнетущими последствиями. Так было с графом Нигором, так есть и сейчас. Намереваясь уберечь сестру от молодых господ, я собственноручно загнала ее в ловушку графа, а пытаясь самой держаться от них подальше, пленила сердце Изли, тем самым заперев ее в темнице.

Мое существование приносит Юрии только вред — каждое мое действие запутывало события пуще прежнего. Все, что я ради нее делала, не имело никакого толка, так что сам факт того, что я существую — это живой грех. Быть может, самый ужасный отброс здесь вовсе не граф Нигор и не братья Эмерсоны, а я. Уж не я ли так долго мучила свою сестру якобы из благих побуждений ей помочь?

Потеряв всякую надежду, я схватилась за голову, желая закричать. Я была готова трясти железные прутья камеры и проклинать Изли. Единственное, что удерживало меня – отсутствие каких-либо сил. Глубоко внутри меня пылала ярость, но, в противовес этим эмоциям, я ощущала, что ничего не хочу: ни говорить, ни дышать, а только умереть. Рядом послышался слезливый голос Юрии, зовущий меня по имени.

Но вместо ответа, я просто закрыла глаза.

Где-то вдалеке раздались шаги.

Звон туфель отскакивал от стен и эхом отдавался по всему подвалу. Кто это? Столь звонкую обувь тут обычно могли носить либо дворяне, либо дворецкий. Сначала я подумала, что Изли пришел повидаться со мной. Но вскоре поняла, что ошиблась. Парень как-то упомянул, такие ботинки до жути неудобны, так что надевал он их только на особые случаи.

Так кто же? Герцогиня Эмерсон решила поглазеть на глупых служанок, посмевших обокрасть аристократов? Или старшая горничная захотела спуститься, чтобы поведать нам о том, что нас ожидает? Я услышала, как рыцари вежливо приветствуют гостя, и открыла глаза, когда цокот каблуков стал отчетливее. Кое-кто неожиданный стоял перед нами. На меня смотрел Оссес Эмерсон с лампой в руках, источавшей оранжевое свечение.

— Молодой господин…? - одновременно воскликнули мы с сестрой от удивления.

Из соседней камеры донесся грохот: очевидно, это Юрия вцепилась в прутья клетки. Она снова позвала: «Господин!» отчаянным голосом, но тот даже не взглянул в ее сторону и вместо этого уставился на меня. От вида его алых глаз в голове всплыл образ Изли, и я нахмурилась.

Зачем он пришел? Были какие-то причины? Захотел повидаться с Юрией? Не похоже.

Все-таки он стоял перед моей камерой и глядел тоже на меня каким-то странным взглядом. Если уж он не пришел ради сестры, то, видимо, просто захотел увидеть нас после обвинений горничных. Может, ему было интересно взглянуть, насколько же глупыми эти служанки должны быть, чтобы положить глаз на вещи дворян, а, может, цель его визита — как раз-таки наказать этих самых служанок вместо герцогини.

Оссес смотрел на меня в течение долгого времени и только потом открыл рот.