Я сразу почувствовала, что, что-то идет не так. Под шум громких аплодисментов, я встала со своего места и не отрывая взгляда смотрела на лежащую на сцене Равону. Насколько я знала, спектакль не должен был заканчиваться на этом. Я прошептала имя подруги и ринулась на сцену. Быстро поднялась и подхватила её на руки. Народ всё еще шумел, аплодисменты не замолкали, а я испуганно смотрела на закрытые глаза Равоны. Я её затрясла, сначала медленно, а потом уже так сильно, чтобы она наконец очнулась. К глазам просились отчаянные слезы, я не хотела плакать раньше времени, этого ведь не могло случиться, так не должно было быть! На сцену вышла Мадам Корвере, Алекс и театральный врач, старичок приложил два пальца к голой шее Равоны и прислушался. Его опечаленный взгляд опустился вниз, и он покачал головой. Мадам Корвере прошептала имя господа и закрыла лицо руками, она отошла на несколько метров назад, а ноги её подкосились. К ней бросился Алекс и Мистер Хоуп, они стали быстро приводить ту в чувства. Я увидела глаза юноши, они блестели в свете софитов, он бросал подавленные взгляды на Равону, что лежала у меня на руках. В голове будто всё стало мутным. Почему они плачут? Ничего ведь не случилось, верно? Равона ведь часто сваливалась с обмороками, и сейчас вот переутомилась, а я ей говорила, что у неё анемия! Как всегда, меня не слушает. Время будто остановилось, зрители радостные бросали букеты на сцену, они засыпали цветами всё пространство, уходили счастливые такие, с улыбками, не замечали того, что творилось.

А я сидела, посреди сцены, всё еще прижимала к груди её тело, еще тогда теплое. Но она уже обмякла и не подавала никаких признаков жизни. Меня аккуратно похлопал по плечу Мистер Хоуп, а я взглянула на него снизу-вверх и разрыдалась. Слезы мои падали ей прямо на маску, на шею, на красивый наряд баядерки, а я всё трясла её. Не верила. Дура. Когда её забрала скорая, они констатировали смерть, следом за ними приехала полиция, они констатировали не насильственную смерть. Мне не разрешили ехать, я не была её сестрой или любой другой родственницей, оставили в этом глухом театре. Единственное, что я сказала перед тем, как её увезли, чтобы ни в коем случаи не снимали маску. Они мне говорили, что это невозможно, в морге так не положено, но я словно в бреду кричала на них, что приму все меры при суде, если они так поступят. Они не должны были видеть. На ватных ногах я шагала по коридору к её гримерке. Отдельной от всех, для примы балерины. Для единственной в своем роде. Когда я туда зашла, там было светло, включенный свет, множество нарядов, некоторые висели на спинке стула, всё осталось так, будто она и не собиралась уходить. Равона должна была вернуться. На туалетном столике стоял бордовый бутылёк и маленькая записка: «Ты только не злись, Розалия». Выпила и умерла прямо на сцене. Это был её план?

Наверное, смерть моей мамы была вечной трагедией всей моей жизни, и я осознала это только лишь тогда, когда потеряла еще одного близкого человека. И это отвратительное чувство, когда кусок в горла не лезет, когда слезы не бегут и время больше не течет. Ты просто лежишь на кровати, не обращая никакого внимания на то, который час или какая погода за окном. Все это становится таким мелким, по сравнению с теми чувствами, что сдавливают грудь. Спустя несколько дней я подала заявление на кремацию, в черном платье я стояла у печи крематория и видела, как её тело медленно охватывает огонь. На лице была маска. Мне отдали урну, и я молча ушла оттуда. Шла, не зная куда и каким-то образом, ноги сами привели меня к её дому. Я зашла, Искандер уже был у меня, потому меня некому было встречать. Прошлась по квартире, всё осталось так будто она никуда и не уходила, прямо как в гримерке. Урну поставила на стол и увидела письмо. Конверт, запечатанный, красивый, я раскрыла его и увидев первые строки осела на пол.

«Моя дорогая Роза! Раз уж ты читаешь это письмо, значит мне всё-таки удалось совершить нечто из-за чего я теперь мертва. Не ругай меня, а лучше расскажи о концерте, о том, как я выступила. Зал был в восторге? Быть может он плакал от увиденной красоты? Я надеюсь и тебе пришлось по вкусу моему выступление… Не думай, я поступила так не потому что не любила жизнь или мне было наплевать, отнюдь! Я любила её, всем своим нутром. Но всё же больше, я любила – искусство. Я жила им, я дышала им. Я была так счастлива, когда смогла вернуться к станку и ежедневно видеть свое отражение в зеркале. Это непередаваемое чувство. Я знаю, ты поймешь меня, по истине поймешь ведь всегда именно ты поддерживала меня. Ты никогда не видела моего лица, и я чувствовала, что тебе оно и не надо. Я не желала раскрывать его лишь по одной причине, я не хотела обнажать душу перед миром. Мне не хотелось, чтобы я запоминалась людям лишь как оболочка, чего-то нестоящего внимания. Желала, чтобы, сидя в зрительском зале они понимали о чём я танцую, что я хочу им передать, какие чувства я испытываю. Всю боль и счастье. Я хотела донести миру нечто большее чем

просто балет.

Роза, при жизни ты спрашивала меня о моем прошлом, тогда я бесстыдно отнекивалась, не желая говорить об этом, но сейчас, сейчас я думаю самое время. Мне было примерно четыре, когда мама отправила меня на балет. Она сама была балериной, и тщательно следила за моими тренировками, безусловно, именно она развила во мне то безутешное чувство дисциплины, что бьется в моей груди по сей день. Но она была строгой лишь в зале, возвращаясь домой, мама превращалась в самую заботливую женщину на свете, будто извинялась за все те суровые взгляды на репетициях. Кстати говоря, мама и научила меня французскому. Я не держала обиды, как и любой маленький ребенок я любила маму и была благодарна ей за то, что поставила меня этот путь. Отец занимался отделкой обуви, он был спокойным и честным, с золотыми руками. К своей работе он относился бережно и был очень сосредоточен. Часто покупал мне и брату сладкое в тайне от мамы. Брата моего звали Билли, он был старше меня на пять лет. Добрый мальчик, умный не по годам, моя гордость. В тот день, когда всё произошло мне было восемь лет. Наш дом загорелся, за всю свою жизнь я никогда боле не видела таких пожаров. Он был страшный, такой страшный, что, будучи восьмилетней девочкой я просто встала в ступор. Стояла глубокая ночь, меня разбудил Билли и обняв напоследок прошептал:

«Равона, как только вызволю родителей, прибегу следом»

Он спустил меня с окна в сугроб снега, а в моей голове бешено билась лишь одна фраза брата «Дождись». И я ждала. Люди начали судорожно тушить огонь, но он не прекращался, бушевал сильнее, завывал так громко, что глушил любые крики. Я была в одной сорочке, чуть ниже колена. Босые ноги промерзли на ледяной земле. И шел снег. Я ждала, что из дома вот-вот выйдет Билли, а за ним и мама с папой, но они не вышли. Дом сгорел дотла. Полностью, не оставив ни стен, ни потолка. Породив разруху и пепел. Внутри залежей, пожарные нашли три трупа. Пара, что прижималась друг к другу, а сквозь них поместился мальчик. Они были обуглены, не было видно их лиц, но я знала, что это были мои родные.  Меня забрали в приют, там я ни с кем не говорила и не общалась, когда умерла старшая, я уже вышла оттуда по совершеннолетию. Я надела маску, и никто уже не вспоминал как выглядела Марианна. Всё что мне оставалось это жить тем, что дала мама и помнить брата с отцом. Я стала танцовщицей, ну, а дальше ты сама знаешь.

Молю тебя Роза, не раскрывай никому моего лица, ведь даже ты, моя драгоценная подруга не видела меня, так как другие могут? Я поступила так не из-за страха или трусости. Я сделала всё что могла для моего дела. Это мое завещание тебе. Квартира, в которой я прежде жила, отдаю тебе. Можешь продать её и жизнь твоя сложится удачно. Позаботься о моем маленьком мальчике Искандере, я буду по нему скучать, и он тоже, наверное. Прощай, моя милая Розалия, та перед которой я открыла душу, не раскрыв лица. И знай, я жила ради искусства и умерла ради него.

С любовью, твоя подруга

Равона.»

Я не знала, что думать, и в тот момент я забыла, как надо дышать. Ведь моей родной подруги Равоны больше не было. В момент похорон мой разум оказался холодным, я занималась организацией прощального обеда, у меня не было времени на скорбь. Но сидя там, в ее квартире, в стенах, что пропахли ей, мне стало дурно. Это необъяснимое чувство тревоги, которое с каждой секундой нарастало. Глаза болели от слез. Тогда я долго не могла прийти в себя. Это её письмо, именно оно выбило меня из колеи. Я вообще не хотела устраивать прощальный обед, и не хотела устраивать столь пышные похороны. Ведь она бы этого не хотела. Когда-то давно, она рассказала мне о том, что хотела бы, чтобы ее прах развеяли в горах. Тогда мне показалось это странным, обычно люди о таком не просят. Им нравится что-то более романтичное, море или любимое место при жизни. Но потом я поняла. Только после ее смерти поняла. Она любила природу, и любила хвойные леса с неприступными горами, а такие горы она, Равона, ассоциировала с собой. Горы, которые никто не сможет покорить, прямо как неё саму. Гордая, спокойная, царская, одним словом. Я исполнила её желание, поехала в тайне ото всех в Швецию. И развеяла её прах на утесе, на том самом, где мы впервые познакомились. Ветер подхватил её останки, и она в последний раз исполнила свой безупречный танец.

Но это знала лишь я. И не знал Мистер Льюис, который и настоял на похоронах. На ее могилу скопилось столько народу, сколько человек я и сама не знала. Это были какие-то чиновники, обычные люди, дети, прохожие, они несли цветы в своих руках и вытягивали шею дабы увидеть хоть что-то из толпы. Мистер Льюис выглядел бодрячком до тех пор, пока не понял, что я дала распоряжение нести гроб закрытым. О, знали бы вы каким взглядом он меня прожигал оставшееся время. Наверняка я сорвала его планы на счет демонстрации лица Равоны своим богатеньким друзьям. Как жаль. В итоге, в некотором смысле, многие приходившие уходили разочарованные. Не увидев её лица, они понуро кидали цветы в яму и уходили. Что ж поделом. Но дело не в этом, я больше удивилась тому, что среди всех этих многочисленных людей, были и те, кто действительно был опечален её кончиной. И это была здравая часть всего народа. Такие люди пришли в масках, схожие с той, что носила Равона. Из-под них, слышались тихие всхлипы, и они, как-то по-особенному нежно бросали принесенные цветы. В тот момент я осознала, что Равона все-таки сумела достучаться до сердец людей. Даже не показывая лица, люди смогли полюбить её.

Спустя несколько минут ко мне подошла незнакомка. Хрупкая, маленькая, заплаканная, она будто не решалась мне что-то сказать, потому я терпеливо дожидалась от неё хоть каких-то слов.

- Вам была дорога Мисс Марианна, верно? Я не знала её так хорошо, да что уж там, я была лишь швеёй, которая создавала для неё наряды несколько лет. Меня зовут Люсиль, Мисс Варгас. И только благодаря ей, мой магазинчик не закрыли, я нашла смысл жить дальше, а тут она…

- Спасибо, Люсиль. Ваши слова искренни, это не может не радовать. – Я осторожно погладила девушку по плечу. Она кивнула и ушла.

В толпе я заметила Мадам Корвере и идущего позади неё Алекса. Режиссер намеренно надела черную, полупрозрачную вуаль на лицо, дабы не раскрывать опухшие от слез глаза. Она коротко кивнула мне, подошла к надгробной плите и с нежностью погладила холодный камень. Я не слышала, что она говорила, но закончив, Мадам Корвере подошла к племяннику и сказала, что будет ждать в машине. Больше никого не было, могилу закопали и служащие ушли. Алекс стоял возле меня. Его руки были сведены сзади, а ладони сжимали белую маску. Глаза юноши были красные, но выражение лица спокойным и ничего не выдававшим.

- Я сожалею, что так всё получилось.

- Я тоже. – Отвернула голову, сдерживаясь от очередных слёз.

- Она была восхитительной балериной, наверное, я никогда не видел и больше никогда не увижу таких, как она. Мир сделал ошибку потеряв её.

- Ты прав.

- Но думаю, она точно не сожалеет о содеянном. Нет, конечно я понимаю, что сейчас ей уже всё равно, но где-то внутри я уверен, что Марианна уверена в себе.

- Она никогда не сожалела о прошлом, с чего бы ей сейчас сожалеть. Ты вновь прав. – Я вдруг рассмеялась.

- К слову… Розалия, это ведь её не ненастоящее имя? Можешь не отвечать, мне кажется я понял.

Прошло пару месяцев и от старости умерла моя любимая Мартиша. Мы остались с Искандером один на один. Мне было так жаль молодого кота, думаю в глазах моей подруги он навсегда оставался тем самым славным котенком. С Мартишей у меня было также. После смерти Равоны, я нырнула в беспросветную пучину одной только работы. Статьи за статьей, я не выходила из кабинета по двенадцать часов и о чудо, знаете, что произошло? Спустя столько лет тирании в этой газете, урода Уильямса и его сыночка отстранили от должности, выяснилось, что он давал многочисленные взятки, воровал из бюджета издательства, вёл себя по-хамски и всё это вскрылось по одной единственной статье. Интересно кто её написал? Подсказка, её фамилия Варгас, а имя начинается на «Р». Мои родные, брат Мора и его жена Мириам живут хорошо, они поддерживали меня после смерти подруги, всегда были рядом. Ямиле, моя самая любимая племянница, как только научилась полноценно разговаривать, её было невозможно заставить молчать, ну ничего страшного, я рада, что всё хорошо. Я собиралась писать новую статью, о неповторимой, изящной словно лебедь балерине, о той, что была уверена в своем существовании в этом мире и чётко знала для чего она здесь.

Когда-то давно, на утесе, я встретила девушку в маске,

И даже не знала, во что выльется эта встреча…