Я прищурила глаза и, приложив силу, вытянула иголку с ниткой из прочной ткани накидки, иначе маленький наконечник, хоть и острой, но слабой иголки не смог бы проткнуть ткань. Подушечки моих пальцев опухли и пульсировали от напряженного и долгого вышивания, пытаясь удержать, неподходящую для такой работы инструмент — совсем тонкую иголку. Через внутренние балки, служащие подпоркой для крыши, просвечивал разделенный на несколько лучей дневной свет, проникающий через продолговатое окно под самым потолком. В комнате было довольно светло и просторно, но движущееся по траектории солнце перестраивало падение лучей, заставляя их меняться и светить под другим углом. И эта неспешная смена освещения сыграло неподходящую роль для моей работы: заставляя глаза отвыкнуть от яркости и привыкнуть к более темному освещению. В самом начале, когда садилась за работу, размещаясь на совсем тонкой циновке как можно поудобнее, прихватив все инструменты для вышивания, я выбрала лучшее место на свету. Но не учла, что работа будет такой медленной и кропотливой, и что за ней просижу долгое время, застряв в неудобном расположении, — оказавшись в лёгком полумраке.

Я сдула пару волосков, выпавших из собранных на затылке общей массы волос. Тонкие волоски замельтешили перед взором, создавая отвлекающие иллюзорно-ложные линии, раздражая ещё больше напряжённые глаза, заставляя их понапрасну фокусироваться. Попытка их поймать и заправить за уши не увенчалась должным успехом, позволяя беспрепятственно выскользнуть при первом же наклоне головы.

Радовало одно — мой труд подходил к завершению, и я делала последнии затяжки бледно-красной нитью. Узор, благодаря наложению друг на друга стежков, становился мягким и шелковистым, стоило провести кончиком пальца по нему, пробуя на ощупь, естественно и правильно вписывался в общий рисунок на темном хаори. Изображение пионов на протёртой и слегка поношенной накидке вылиняло, а сама ткань, хоть и была плотной, но местами уже истончилась. И когда утром я вытащила накидку из комода, намереваясь в ней пойти в поселение, но, развернув его, к своему разочарованию, заметила дырку на спине. В последний раз, когда я его надевала, это было на праздник в прошлом месяце, в честь одного из троицы почитаемых божеств — верховной богини Аматэрасу. Самый долгий летний день — это нижепосланная, с вершины пантеона, благодать для земного мира, ознаменовавший возвращение и возрождение божества из пещеры. Тогда мне удалось, впервые за долгое время, провести приятный вечер, на мгновение забыв про невзгоды, поедая сладость и любуясь на завораживающие танцы деревенских девушек в нарядных костюмах. После незатейливо проведенной приятной и веселой ночи, почистив свою выходную накидку, я аккуратно уложила обратно в комод, чтобы на следующий веский повод его надеть.

Закончив вышивать, я отложила в сторону швейные принадлежности и вытянула хаори перед собой, рассматривая получившийся рисунок на общем плане, выискивая возможные оплошности и огрехи. У меня была приобретенная привычка — подвергать критике проделанную работу, не удовлетворяющую меня сполна. От этого со временем появилось навязчивое мнение, что мой труд некачественный и абсолютно бесталанный. И это касалось всего. Нет, я всегда с энтузиазмом бралась за что-либо; будь то ткачество, письменность и искусство, готовка вкусных и сытных блюд из минимум продуктов, да даже хозяйственные работы по дому и огороду. Я ответственно подходила к выполнению возложенных задач и работ, но по итогу часто расстраивалась, не получив желаемого результата. Или плохо получилось залатать порванную вещь; криво и грубо получилась каллиграфия; неубедительно нарисованный пейзаж, а говорить про готовку — ничего не сказать. Правда, рисовать приходится сажей, которую я собираю в очаге на утро следующего дня. Пересыпая совком в приготовленную специально для этого в ёмкость глиняного кувшинчика. Сажа, после сгорания дров, оказалась пригодной для рисования на дешёвой желтоватой бумаге, а иногда учиться каллиграфии приходилось на деревянных тонких брусьях, когда нет возможности приобрести в лавке даже рисовый папирус. Самой лучшей заменой туши был уголь, добываемый в соседней провинции, расположенной близ границы нашего поселка Китаяма. Черный или даже древесный уголь намного лучше обычной сажи, ведь получается тот самый насыщенный и многогранный, но мягкий черный оттенок. Но уголь стоит дорого, а деревья намного проще и задешево можно приобрести, поэтому мне приходится довольствоваться тем, что есть, используя всевозможные материалы для своего любимого увлечения.

Экономия для меня превыше всего, ведь я себе дала обещание побывать в столице, увидеть новые места…

Резко опомнившись от плывущих сладкой истомой дум, которые снова уводили меня в приятное марево размышлений. Стоит поддаться искушению и позволить себе мечтать, то такая непозволительная роскошь становится привычкой, размывая и стирая действительность. А действительность порой бывает сурова, и оторванных от реальности людей она любит хлёстко и жестоко обрывать.

Вышитый красный пион замечательно смотрелся на фоне общего пейзажа рисунка, живописно и гармонично выделяясь, приобретая более свежий и новый вид старого хаори. Сначала, съеденная молью ткань, сильно огорчила меня и едва не заставила упасть духом, но, успокоившись и не дав обидным слезам застелить взор, я придумала, как исправить непоправимое. Идея, пришедшая на ум, не была новой, а взятая из воспоминаний, когда я встретила на главной улице нашей деревни женщину, с ручной вышивкой на одежде. Такой манер украшения одежды был для меня не нов, но, увидев один раз такую необычно-современную, очень новомодную и изысканную работу мастера, я запомнила надолго. У меня мало действительно любимых вещей, а все что имею, стараюсь тщательно оберегать.

Запоздало сообразив, что мне пора выдвигаться, стала методично складывать швейные принадлежности в медную коробку, не оставляя после себя ничего разбросанного вокруг. После долгого сидения на полу тело слегка одеревенело и не слушалось, пришлось заново вспоминать элементарные движения руками, разминая затекшие плечи и ноги. Встряхнулась и взбодрилась, наполненная предвкушением лёгкой и долгожданной прогулки.

Маленький комочек шерсти умостился спать рядом со мной, пока я была поглощена рабочим процессом. А сейчас слегка вздрогнул, подняв сонную мордочку, потревоженный и разбуженный моими сборами.

— Жёлтое Ушко, извини, что помешала твоему сну.

Котенок, который едва разлепил глаза после сна, снова закрыл их в приятной истоме, стоило мне наклониться и мягкими движениями погладить его по блестящей шёрстке. Сладкое удовольствие растеклось по крохотному тельцу, заставив его прогнуться и выпустить наружу ещё незрелые, но достаточно острые коготки. Оставив его лежать дальше, засыпающего так быстро, я оделась и, захватив с собой корзинку, отправилась к уважаемой госпоже Кацу, ожидающей меня сегодня.

Обувая свои каждодневные матерчатые тапочки, я замечаю, что тростниковая подошва совсем себя изжила и пора ее менять на новую. Во всяком случае сегодня они ещё мне послужат хорошую службу, а завтра я достану из припасенных материалов и сплету себе новые стельки. Добывания тростника не является тяжёлым процессом, но достаточно трудоемкий и выматывающий, заставляя ходить за ним не единожды. Готовая к выходу, я задвинула за собой дверь, оставив спящего котенка внутри, решив не беспокоить его сон. Перейдя через маленький внутренний дворик, я с наслаждением расслабляю свое тело навстречу тёплому и ласковому солнцу, даже не поняв, что немного подмерзла в доме, сидя в тени. Сбросив наваждение подступающего мелкого озноба, холодными и скользкими струйками бегущими через позвоночник, я с нахлынувшим восторгом открылась навстречу обволакивающим горячим лучам. Затворив за собой скрипучую и стрекочущую деревянную калитку, напоследок дождавшись особого затворяющегося щелчка, я посеменила вниз. Внимательно и осторожно глядя себе под ноги, прощупывала уже отработанными движениями ног, протоптанную дорожку с каменистой поверхностью. Так как дом располагался на крутом холме, мне приходилось каждый раз то с натугой и придыханием подниматься, то с лёгкостью и с разбегом спускаться. Но узкая ухабистая дорожка таила в себе особую заковыристую опасность — мелкие зазубренные камушки, незаметные и скользкие. Стоит пренебрежительно отнестись к такому, как злодейка беда обязательно посмеётся над падением.

Я не особо любила пересекать центральный квартал, стараясь каждый раз некими окольными путями добираться до нужной торговой лавки или до дома госпожи Кацу. Но сегодняшний день был потрясающе хорошим и обнадёживающим, поэтому и не стала нагружать себя лишними заморочками. И каждый раз, прогуливаясь вдоль улицы, я бросала любопытный взгляд на маленькие домики с низким, словно чердак, вторым этажом и темными, как будто закопченными, решетками сёдзи. Заглядывая через эти решетки в сумеречную глубину дома, я замечала длинный немощеный проход, ведущий через всё строение во внутренний дворик с насаженными фруктовыми деревьями. Но некоторые темные карнизы нависали так низко, что создавалось впечатление, что крыша, под гнетом старости и дряхлости, придавливает весь дом к земле, делая вход ещё более тесным и крошечным.

Домики с низко нависшими крышами кучно расположились вдоль главной улицы, соприкасаясь с соседскими тут и сям. А такое густое и близкое расположение домов было выбрано из-за реки Ёсино, берущей свой исток с горы Имояма, нависающей гордым стражем над деревушкой. Блестящая, словно нить жемчуга под лучами солнца, река украшала изгибающей змейкой темную гору и бурным потоком сносила свои шумные воды с вершины. Стремительный горный поток превращался в спокойную, плавно бегущую речку, протекающую через пологую равнину. Вода здесь, в низине, была покладистой и безобидной, только ветерок морщил поверхность воды, образуя как бы дорожку, похожую на полоску жатого шелка. Наверно, как раз-таки окружающие горные хребты и река, дарующая возможность вести все виды жизнедеятельности, привлекла людей обосноваться в этой благоприятной и живописной местности. Даже когда случалось наводнение из-за сильных дождей или во время оттепели, после суровой зимы, жителей это не пугало, стоило только открыть выкопанные дренажные каналы. И такая система позволяла речке разветвляться и огибать деревню, как тонкие линии на зелёном листке, питая и насыщая почву.

Перейдя по бревенчатому мостику, оказавшись на правом берегу поселения и вовремя пропустив господина Ямато, спешащего на увешанном мешками велосипеде, я двинулась на окраину. Но, завернув за угол, натолкнулась на маленькое скопление людей и настороженно замерла. Вот поэтому я избегаю и чураюсь ходить по главной улочке. Может быть был пожар или грабеж? На прошлой неделе загорелся дом, когда хозяйка испугалась теней в собственном доме, посчитав за появление духа цукумогамиЁкай, рождённый из предмета, в котором поселился какой-нибудь ками, неосмотрительно зажгла и опрокинула керосиновую лампу. Но благо успели потушить и не позволить огню полностью поглотить не только один дом, но и не дать возможности перекинуться на соседние. А может снова дикий кабан забрел и разгромил лавку торговца господина Цумура? В прошлый раз он разродился яростным криком на всю округу, преисполненный порывом поймать и освежевать кабана, посмевшего забрести на вязкие и тягучие ароматы спеляковХурма. Тогда и до моего дома донеслись его проклятия.

Лёгкий порыв ветерка попытался навести беспорядок в уложенных набок волосах, и я, старательно удерживая копну, отвернулась, не позволяя обнажить свою правую сторону лица. Но, выглянув из-за угла, успокоилась, поняв, что никто не обратил на меня никакого внимания, усердно выполняя дальше свои житейские дела. Стоять как сбежавший и притаившийся воришка не было особо приятным делом, да и ещё подсматривая и подслушивая — стыдливо и унизительно. Но, раззадоренная неким несуразным любопытством, позволила себе такую ребяческую выходку.

Однако ничего конкретного понять не могла, из того, что смогла усмотреть, выглядывая утайкой и наблюдая. Старый известняковый дом семьи Фумия сегодня был в разгаре таинственных, таких непривычных и оживленных для их семьи действий. Обычно их угрюмый домик с покосившейся входной дверью и прогнившими ставнями молча вещал остальным об одиночестве и запустении. Сразу было понятно, что для живущей там семьи проходят не самые лучшие и благоприятные моменты, а скорее скоропостижно утопающие в безысходной нищете.

Как ни пытайся, а выгрести из опостылевшей бедности и предначертаний уготованной судьбы невозможно. Мне это знакомо. И я воспринимала их обнищание как близкую и родственную себе проблему.

Старая, облупившаяся под солнцем и частой эксплуатации, телега поскрипывала, пока в нее, неизвестный мне человек, грузил пожитки. Замызганная по бокам кусочками засохшей грязи, стояла бурая лошадь. Запряжённая в плетёный из ивовых прутьев тарантас, изредка подбивая копытом землю. Загрузивший все вещи, тучный человек в темных одеяниях и накинутом капюшоном на голову уселся на козлы. А стоявший ранее за телегой ещё один человек, обошел кибитку и запрыгнул на пассажирское место. Разглядеть его лицо, как и первого, не удалось — шляпа с широкими полями не позволила.

Вот так, незаметно подглядывая за странными и таинственными действиями, я ощущала, что ненароком вторгаюсь в очень личное и запретное. Но любопытство разрасталось и ширилось как бурьян, после обильного летнего дождя.

Телега всё не трогалась с места, хоть кучер и взял в руки упряжку. Ждать пришлось недолго: входная дверь отворилась, и на свет показался глава семейства Фумия, поспешным и резким шагом пересекая расстояние до телеги. Он настолько торопился, что его дочь едва поспевала за ним; спотыкаясь и чуть ли не падая, может быть. она и упала, если бы он не держал ее за локоть. Подхватив ее за пояс, отец усадил ее рядом с незнакомцем, который сразу же накинул на нее серую ткань мантии, полностью скрыв от мира. В порывистых движениях девочки угадывалось чересчур нервное состояние, а тяжёлая рука мужчина легла на ее плечо, удерживая и не позволяя излишне дергаться. Затем до моего обостренного до предела слуха донесся надрывной голос девочки:

— Отец… — дочь Фумия звала его, но тот уже утвердительно кивнул незнакомцу и телега двинулась вверх по улице. — Отец!

Слово обрело силу и разнеслось громче по улице, а в голосе явно звенел детский страх перед неизвестностью. Голос кольнул в самую душу и остался в глубинной памяти навсегда, не позволяя быть забытым. Я сжала платье от волнения, сама не понимая почему напряжена, как сжатая пружина. Влекомая сиюминутным порывом, я вышла из-за своего скрытного места, показавшись на виду. Но от незнания — что делать и что предпринять — так и застыла, провожая взглядом покачивающуюся телегу, пока она не скрылась из виду. Отец девочки, молча стоявший на протоптанной дорожке, предостерегающие покачал мне головой. После чего просто скрылся, оставив после себя бесчисленные вопросы и догадки без ответов с неприятным послевкусием произошедшего.

— Что произошло?

Я снова перевела взгляд туда, где только что исчезла из виду телега, но улица была пустынна. Потревоженная пыль улеглась, и воздух снова стал чистым и прозрачным.

Соседский рыжий кот перебежал дорогу. Голос девочки еще эхом витал по округе и в моих ушах…

Я постучала в ворота, по привычке разглядывая на толстом столбе красиво выведенные кандзи полного имени госпожи Кацу. Пожалуй, это одно из самых больших имений в нашей деревне: большой дом, обнесенный высоким темным забором и фактурными воротами сотомонВнешние ворота . Когда-то давно, ещё в конце эпохи Мэйдзи1868гг-1912 умер ее муж, возложив все свои дела на плечи молодой жены. Но Кацу Хинако отнюдь не была слабой женщиной, она углубилась в бумаги и документы, оставленными покойным, и, засучив рукава, взяла бразды правления в свои руки. Но будучи ещё достаточно молодой женщиной, она не хотела провести все свои годы здесь, погребенная под тяжелыми хозяйственными и фермерскими работами. Тогда, переложив свои обязанности на доверенное лицо, она отправилась путешествовать по стране. Проведя на чужбине около пятнадцати лет, изучая другие языки, историю, обычаи и медицину, она неожиданно вернулась в родную деревню. Я тогда ещё была маленькой и не совсем помню эти события, все, что мне известно — это уже со слов самой госпожи. Так и не выйдя замуж во второй раз, она обосновалась в своем старом имении, ставшим единственным специализированным врачом в нашем уезде. И тогда она сказала мне по какой причине вернулась — земля предков звала ее обратно, в свое лоно. Где бы ты ни был, родной дом всегда ближе.

Я до сих пор помню ее слова, звучащие так ясно в моем сознании, проносящиеся сквозь время. Каждый раз возвращалась к ним; обдумывала, взвешивала и заставляла играть новыми красками. Наверно, только будучи на ее месте, я смогу постичь истинную суть и значение родного места. Но на данный момент весомое выражение покрыто какой-то грустной ностальгией. Или неизбежностью возвращения на круги своя.

— Милая, ты можешь не стучать, а сразу проходить в дом.

Пока я раздумывала, ворота отворились, и Кацу вышла меня встретить, пропуская во внутренний дворик.

— Здравствуйте, госпожа, — сказала я, поклонившись и подождав пока она запрет двери, чтобы пойти за ней следом в дом. — Я так не могу поступить, буду чувствовать себя неуютно.

— И я рада тебя видеть. — Ее небольшая фигурка обошла вокруг меня и засеменила по дорожке, слегка шаркая сандалиями татами. — Да брось! Мы с тобой так хорошо знакомы, что это уже все пустяки! Тем более ворота были открыты.

— Но это небезопасно…

— Да не переживай, я ведь знала, что ты придешь сегодня, поэтому и открыла заранее. Давай сюда свою накидку. — Я наскоро разулась и вытерла носки о тростниковый коврик, а после стянула хаори и передала ей. Подхватив снова свою корзинку, я прошла за ней через веранду в основную комнату.

— Но в следующий раз я все равно буду стучаться, прежде чем войти.

— Хороший компромисс, — тихо посмеиваясь, она пригласила меня присесть. — Давай-ка пока мы с тобой не начали обыденную процедуру, я поставлю чайник, и мы позже выпьем вкусный чай.

— Звучит восхитительно, тем более я сегодня принесла вам новую упаковку сушенных трав для заваривания. — Я вытащила из корзинки увесистый свёрток трав и положила на столик перед собой. — О, и захватила книгу, которую вы мне в прошлый раз давали читать.

— Ты ее уже прочитала? — Госпожа Кацу расположилась напротив меня вместе с маленьким черным саквояжем. Щёлкнул замочек, а затем она откинула крышку и в воздухе сразу запахло медицинским оборудованием. Вытащив все необходимое, она взяла мою правую руку себе на колени и стала протирать обеззараживателем. Теперь в нос ударил резкий запах спирта.

— Да! Мне очень понравилось.

— Акари, ты соблюдала диету? — Получив утвердительный ответ, она попросила меня напрячь руку, и, когда около сгиба локтя стали отчётливо видны вены, она зафиксировала нужное место своим пальцем.

— Она, то есть книга, получилась очень увлекательной. Сначала… Она не произвела на меня сильного впечатления, но позже… Я не могла от нее оторваться. — Я отвела взгляд, когда она распечатала новую иглу, готовясь ввести мне в кожу. — Также стала читать намного быстрее, с каждым разом всё легче и легче.

Я замолчала, вперив взгляд на домашний алтарь, где находилась табличка с полным именем покойного мужа госпожи, но благовония сегодня не были зажжены. Потом мой взгляд медленно перекочевал в благоухающий сад, который идеально просматривался через распахнутые сёдзи.

— Замечательно, — промолвила она и с лёгкостью проткнула мне кожу, что я даже зажмуриться от боли не успела. Но не поняла, что она одним словом хотела сказать; замечательно, что я прочитала, или замечательно, что игла идеально вошла в кожу? — Спасибо за травы, мне очень нравится с ними заваривать чай, вкус получается насыщенный, но не перебивает основную нотку. У тебя хорошо идёт продажа?

— Да! На прошлой неделе мне удалось продать почти половину из заготовок. Вот теперь мне надо пополнить запасы, а то останусь совсем без товара. — Я лёгким поворотом головы указала ей на пустую корзинку, которую прихватила сегодня с собой.

— Замечательно, — повторила она, слегка улыбнувшись, и маленькие морщинки собрались стайкой птиц у глаз. Ее движения не были наполнены ничем лишним — все выверено до идеала. Крепко держа за место крепления иглы, она поместила вакуумную пробирку как можно ближе и проткнула. Наружный колпачок проткнул пробку, и моя кровь стала наполнять маленькую ёмкость. — Сегодня украду твоей крови совсем немного, так что будешь себя чувствовать нормально.

Я только хотела поблагодарить, но застопорилась. Разве слово спасибо будет звучать уместно? Спасибо, что взяли моей крови меньше, чем надо или необходимо?

Белая бабочка, вспорхнув крыльями, перелетела из сада на полированный пол веранды и замерла. Лучи солнца, пробивающиеся через листву насаженных перед домом деревьев, проникали в помещение, озаряя все вокруг мягким золотистым светом. Счастливые амадины щебетали, перелетая с ветки на ветку, словно играли в детскую игру, а в воздухе витал пряный аромат распустившихся после долгой ночи цветов. Отпугиватель оленей мерно постукивал в пруду, бесконечно переливая ручеёк.

— Хорошо! — внезапно спохватилась я, вернувшись к разговору, когда поняла, что так и застыла в немом изваянии.

— Сегодня я могу предложить тебе новую книгу о приключениях монаха-аскета Гон Гонзо. О том, чем плохи преждевременный гнев и губительная зависть, и как важно сохранить в себе человека. В книге достаточно много внимания уделяется человеческим порокам и как им противостоять. Я уверена, что тебе понравится. — После наполнения двух пробирок, она лёгким движением попереворачивала верх дном три-четыре раза и установила на специальную подставку. Затем вытащила иглу из кожи и придавила место укола салфеткой, указав мне удерживать в таком положении пару минут, пока сама начала приклеивать маркировку на пробирки. — Скажу, как всегда: не сгинай руку.

— Хорошо, — выдохнув, я посмотрела на полки, заполненные многочисленными книгами, следя, как солнечный зайчик сверкает бликами на старинных переплетах.

Пока отвлеклась, не заметила, как госпожа Кацу принесла на подносе все для чаепития и поставила на дзатаку. С узкого горлышка чайника клубился и завивался пар. Не спеша разлила горячую воду в грубые керамические чашки, поколотив бамбуковой мешалкой. Рядом на тарелочке она разместила печенья, сделанные в форме рыбок. Одинокая травинка чая крутилась в зелёном водовороте, подождав пока она зависнет на поверхности, я прихлебнула чай. И он мягкой, обволакивающей дорожкой согрел мои внутренности, развевая образовавшуюся лёгкую слабость после взятия крови.

— Спасибо вам за книги и спасибо за возможность погружаться в этот новый, дивный мир. Это так восхитительно! — мой голос завибрировал от переполнявших меня эмоций благодарности. И я поскорей уткнулись в свою чашку с чайной крупинкой.

Чтобы не смущать меня, госпожа устремила свой взгляд в сад и, в отличие от меня, бесшумно глотнула чай. Складки на ее лбу разгладились и взгляд углубился в прошлое, выискивая старые воспоминания, приятной ностальгией колышущих в душе.

— Все эти книги принадлежали моему покойному мужу. Когда я будучи совсем ещё юной девушкой, переехала в этот дом, так же смотрела с восхищением. Не могла взять в толк, что он все это прочитал и владеет столькими знаниями! Даже почувствовала укол соперничества… Книги — это не просто страницы с описанием чего-либо; рождение императора, жизнь вельможи и героическая смерть, постигшая известного человека. Прежде всего это — вложенный опыт писателя в каждую строчку, который передается нам, его читателям. И если его опыт помог тебе в жизни, значит, написано все правильно. Как говорится: умный учится на своих ошибках, мудрец на чужих, а дурак никогда не учится. Те, кто читают книги, всегда будут иметь перед глазами прожитый опыт мудрого писателя. И это, — повернувшись, она пристально глянула на меня своими темными глазами, пытаясь донести важную мысль, — малая часть того, чему может научить книга.

— Понимаю. — Я с уважением поклонилась за ее поучительные слова. — Я вам очень и очень благодарна!

Но она не успела ответить мне, как в комнату стремглав влетел огромный черный ворон. Не просто залетел, а ещё пару раз подпрыгнул по татами, чтобы оказаться как можно ближе к Кацу.

— О, сегодня ты рано, однако, — она даже бровью не повела от неожиданного появления птицы, а затем решила немного меня успокоить: — Не пугайся, он приученный.

— А… Д-да,

На что ворон решил каркнуть мне прямо в лицо, подтверждая слова, пока Кацу доставала скрученный листок из мешочка на его лапке. Прочтя послание, она слегка нахмурилась и, поднявшись на ноги, прошла в другую комнату, оставив меня наедине с птицей. Если само письмо не вызывало никакого интереса, то вот сам доставщик почты стал очень любопытен мне.

— Знаешь, — черные глаза-бусинки следили за мной, стоило мне пододвинуться ближе к ворону, — я читала в книге про умных цветных птиц — попугаев. Так вот, эти птицы бывают разных размеров: от самых крошечных до самых огромных. Наверно, даже больше, чем ты.

Посмеиваясь, я рассматривала его вблизи, примечая блестящую, почти чернильную окраску, а перья, словно черная жидкость, — переливались и лоснились на свету. Клюв был больше его головы, а лапки тонкие, но с острыми когтями. Моргая, ворон так же внимательно рассматривал меня, и его звериный взгляд был полон некоторого осмысления, что слегка взбудоражило и озадачило. На секунду мне показалось, что вся комната сжалась, и я сжалась до крошечного состояния лишь для того, чтобы уместиться на поверхности его черного зеркального глаза. А затем он моргнул, и наваждение улетучилось.

— Так вот… Попугаи обитают в других странах и даже на другом континенте! В книге написано, что некоторые виды отличительно умны и способны. Они могут запоминать и воспроизводить человеческую речь. Подожди… А зачем я все это тебе рассказываю?

Между мной и внимательным вороном снова завязались молчаливые гляделки друг на друга, только он выжидал, а я старательно припоминала.

— Ах… Да, точно! Ещё я читала, что и вороны умеют разговаривать.

— Этот ворон не умеет разговаривать. Он просто вышколен и обучен доставлять письма, — сказав это, Кацу поместила клочок бумаги на его лапке и зафиксировала, чтобы он не выпал. Затем ворон каркнул и вылетел через сёдзи. — Отличный способ передачи писем, вот уже сколько лет никогда не подводит, в любую погоду и в любое время года птица сумеет доставить все адресату. Особенно учитывая, что в нашей деревне ещё не скоро будет проведено электричество и телефон.

— А может уже совсем скоро и в нашем краю настанет будущее! Ведь мы вступили в новую эпоху и пересекли рубеж нового тысячелетия. У нас появится не только электричество, но и проложат железную дорогу!

— Все может быть, но не стоит забывать о том, что все эти благи цивилизации не стоят дешево, за все надо платить. Прибавь это к огромному налогу, который мы обязаны выплачивать, что с каждым годом становится все больше. В нашей деревне, находящейся вдали от всего, приходится туго; здесь люди выживают только благодаря своим умениям, ремеслу и окружающему лесу. Ещё долгое время мы будем сидеть в темноте, при свете очагов и ламп, но, может, это и к лучшему. Жизнь обывателя, покорно сносящего обыденность бытия.

Здесь мой энтузиазм поубавил обороты и затух, пристыженно принимая реальность как должное. И правда, куда меня заносит?

— Твой отец дома?

— А… Нет, он ещё не пришел. В прошлый раз перед уходом он сказал, что отправляется в обход горного хребта и спустится в соседней провинции, а когда вернётся — сам не знает.

И мы замолчали, каждая думая о своем и не принимая всерьез повисшую в воздухе такую ощутимую неловкость. Я понимала, что госпожа действительно интересуется моим отцом, а не спрашивает, чтобы потешиться в тайне от меня.

— Надеюсь, боги уберегут его от напасти и демонов в ночи. Да и я думаю, что твой отец понимает, что не стоит ходить в ночи, как это может быть опасно.

Да, если не валяется где-нибудь мертвецки пьяным, пропив все деньги, что сумел заработать на вяленой рыбе. Но я не стала произносить это вслух, а лишь вздохнула и поблагодарила ее за переживания. Мне кажется, даже если демоны и существуют, по словам Кацу, то их вряд ли соблазнит вид отца. В тишине я допила остывший чай и стала собираться, не желая больше стеснять Хинеко-сан. Как и обещала, она дала мне новую книгу взамен прочитанной, а также выдала мне пару хороших медицинских перчаток — для полевых работ, в них лучше всего удается уберечь кожу рук. Напоследок Кацу ещё раз напомнила мне как важно вернуться домой до заката, а я кивнула, соглашаясь. Теперь, нагруженная новыми вещами, я сдержанно попрощалась и направилась на сбор трав.

По дороге важно шагал петух, тряся красным бархатным гребнем, переждав пока он достигнет другой стороны улицы, я двинулась дальше. Белые, покосившиеся амбары выстроились в линию за чертой деревни, а за ними расположились аккуратные рисовые поля. Упругие зелёные колосья риса, протянутые через небольшое плато, утопали в тихой стоячей воде, на поверхности которой отражалось голубое небо, создавая некое безмерное пространство. Возделанные поля оказались безлюдны и пусты, словно все работники внезапно побросали свои каждодневные хозяйственные обязанности и исчезли.

Вытоптанная дорога подвела меня к краю рощи и пригласила в дикие владения леса. Тропинка виляла и путалась, терялась и снова находилась в густом бурьяне, уводила меня все дальше. Под ногами росли цветы горечавки, а над головой пели цикады. В тихом мареве рощи было свежо и гулко, под ногами хрустели сухие веточки и прошлогодние опалые листья. Издалека заслышав чужеродные шаги, лесные обитатели настораживались и застывали в животном первобытном инстинкте страха.

Тропинка все уводила вверх и постепенно сужалась, возвышенность превратилась в крутой обрыв, а воздух пропитался сыростью и влагой. Деревья расступились, и передо мной предстала каменная расщелина с острыми выпирающими гранями. Срывающийся вниз горный поток воды, брызгая белой пеной, разбивался об огромные камни и темнел в заводи, образуя синий омут. За долгое время горная река отшлифовала каменную породу, придав ей нужную форму. Хрупкий красивый мостик, повисший над тонкой нитью кристально чистой воды, почти тонул в лесной чаще, а сверху над ним был устроен маленький изящный навес. Данный навес служил не столько для защиты, сколько от опадающих листьев, иначе в осенний сезон мостик был бы погребен под палой листвой. За мостиком виднелись две хижины, служащие перевалочным пунктом и местом хранения дров, а также различных инструментов. Дорога тянулась вглубь, через столетние нависающие дубы, в самый сумрак леса, и выводила путника к храму богини Инари, построенному почти век назад. Величественные первые врата тории возвышались надо мной, зазывая ступить на первую ступеньку и перейти границу, за которой уже начинается сакральное пространство. Ступени сандо покрылись мхом и лишайником, уводили круто вверх, через вторые ворота к самому святилищу. Скульптурные каменные львы гордо охраняли дорогу паломников, выстроившись и выглядывая грозным профилем друг за другом. Лёгкий ветерок засквозил, мелодично обтекая деревья и каменных львов, заставив шуршать листья и высокую траву, огибая и дальше унося свой лёгкий, но зябкий порыв. Белёсая дымка скрывала собой храм, разбавленная косыми опадающими лучами. Шум водопада едва доносился тихим отголоском, будучи поглощённым густым лесом.

Здесь кто-то был. Бесшумно перепрыгивая и передвигаясь в окружающем полумраке зелени. Расположение храма в лесу всегда притягивало к себе различных невидимых существ. Обитель духов. И сейчас эти глаза наблюдали за мной, притаившись, но зла они не таили в своих глубинах. Тихая настороженность заставила меня вздрогнуть и отскочить назад, когда в траве что-то зашуршало.

Змея вильнула в зелени, блеснув своей перламутровой кожей, и я поспешно сложила большой и указательный пальцы левой руки кольцом, а затем дунула в него. Отгоняя злого духа подальше от меня и от границы храма. Совсем рядом снова послышался шорох, а затем треск и постукивание, ознаменовавшие едва различимые, приближающиеся шаги.

Наедине и в тишине может мерещиться что угодно, а на самом деле это просто гулкие удары сердца или раззадоренное и разыгравшееся живое воображение.

Я поклонилась, благодаря богиню плодородия, и направилась дальше. На этом тропинка не обрывалась, а заставляла напрячь зрение и отыскать ее в поросших зарослях папоротника, и карабкаться на самый верх. Солнечные лучи почти не проникали сквозь нависающие тяжёлые ветви, а тишина стояла настолько ощутимой, словно кто-то опустил осязаемый занавес на лес. Почва была сыроватой после недавнего дождя, и моя обувь увязала в лёгкой примеси земли, разнося по округе чавкающий звук.

Поднявшись на самую вершину и оказавшись в открытой ложбинке среди деревьев, я, переводя тяжёлое дыхание, осмотрела раскинувшиеся подо мной виды. Деревушка теперь просматривалась как на ладони: серые крыши домов выглядели совсем крошечными, а лента огибающей реки блестела яркими бликами под полуденным жарким солнцем. Глубокие ущелья вокруг поросли дремучим лесом. Стайка птиц взвилась в небо. Лес склона был исполнен жизненной силы и какой-то диковатой пьянящей свободы. Трава, деревья, горы словно встали на цыпочки и нависли над застывшим в центре этого великолепия поселения. Небо убегало в высокую даль, скалы грозно взирали на него сверху вниз.

День в горах был очень коротким, а с наступлением сумерек становилось очень холодно и сыро. В воздухе словно скапливалась промозглая влага, заставляя кутаться в теплые одежды. Поэтому, чтобы подольше растянуть теплый летний день, мне приходилось взбираться в гору. Но это была не единственная причина. На вершине равнины, в этой среде, под лучами солнца и в рыхлой почве росли особые соцветия. После сбора трав, я обычно устраивалась прямо здесь, в поросшей и запутанной мягкой траве, протоптав и примяв ее к земле.

Подложив под голову свою свёрнутую накидку, я открыла книгу и углубилась в чтение.