Чаепитие шло спокойно, пока Дагмара не почувствовала, как что-то коснулось её ноги. Она заглянула под стол — и вскрикнула, увидев трёхглавую тёмно-зелёную змею, которая очень быстро поднялась выше и всеми шестью глазами с любопытством уставилась на гостью.

Не обращая внимания на Кощея, Гоша продолжал с пугающей внимательностью изучать застывшую Дагмару. Её хватило только на то, чтобы сглотнуть нервно, она даже не осмелилась повернуть голову, когда распахнулись двери в столовую. Как вести себя со змеёй? Способна ли она навредить мертвецу? Почему странности и неприятности не могут взять выходной?

Любопытная наглость Гоши длилась недолго, очень быстро настал его черёд замереть: Мара схватила змея за левую шею, Калист — за правую. Оба одним лишь взглядом прекрасно сообщали, что случится с питомцем, если он не отпустит Дагмару сейчас же. Гоша недовольно шикнул, быстро переполз на колени к Кощею и свернулся в клубок обиды, оттого что гостеприимство его не оценили по достоинству.

— Всё в порядке? Они не слишком тебя напугали? — спросил Калист, положив свои руки на плечи Дагмары и не обращая внимания ни на Кощея, который уже готов был что-то сказать, ни на Мару, вернувшуюся к спокойному наблюдению.

— Да, теперь всё в порядке, — заверила она и, подняв голову, чтобы встретиться взглядом с болотником, улыбнулась.

— Теперь? Что-то случилось? — голос его прозвучал тревожно и вместе с тем холодно, выдавая недоверие к семье.

— Нет-нет, просто я совсем не была готова к перемещению, так что очень удивилась сначала, да и… не ко всей твоей семье успела привыкнуть. Но всё правда в порядке.

— Эх, вот так вот явился впервые за долгие годы и даже не здоровается с дедушкой родным! — пожаловался Кощей, тем самым внимание к себе привлекая.

Калист отпустил Дагмару и обернулся к нему, а по лицу нельзя было угадать ни мыслей, ни эмоций. Усталое повседневное выражение, лишённое и приветливости, и враждебности.

— Приношу свои глубочайшие извинения, наш дражайший прародитель, — ответил болотник, отвесив символический поклон. Было предельно ясно, что извинения он принёс лишь из вежливости. — И, конечно, желаю доброго и долгого здравия.

— О, а ты куда языкастее отца своего! — радостно подметил Кощей.

— Прискорбно, я думал, что всё же стал ему заменой.

— Ну-ну, внучек, не держи зла, — примирительно попросил старик, подняв руки. — Просто как тебя ещё было зазвать сюда? У тебя же всё работа и работа, некогда… Ой, что же ты стоишь? Присаживайся, как раз же подле Дагмары место есть.

Калист помедлил, словно сопротивляясь желанию уйти, которое только усилилось от напоминания о работе. Ведь он убедился, что никакой беды не случилось, а потому не имело смысла задерживаться сейчас. Однако посмотрев на Дагмару, у которой против воли на лице отразилось желание подольше побыть вместе, он вздохнул и сел.

— Не поймите неправильно, дедушка, я на вас не держу ни зла, ни чего-либо ещё. И остаюсь здесь ради спокойствия Дагмары. Как вы верно подметили, у меня много работы, и она была довольно неосмотрительно брошена. Как и другое не менее важное дело.

«Совсем чужим его воспринимает», — подумала Дагмара, сравнивая поведение Калиста сейчас и во время семейного ужина. Тогда бросалось в глаза, что хотя ему неуютно, но он сидит за столом по доброй воле и держится свободнее. Девушке уже хотелось сказать, что ради неё оставаться совсем необязательно, ведь случай с Гошей — исключение, а в остальном беседа шла в самом деле мирно, Дагмаре даже удалось привыкнуть к компании Кощея. Однако Мара привлекла к себе внимание, звонко поставив чашку.

— Всё же собрались мы здесь не только из-за отцовой прихоти. Остальным братьям рассказывать необязательно, но ведь ты знаешь, что без моего разрешения обойтись не сможешь? Я должна подтвердить, что договор исполнен, иначе эта душа неминуемо перейдёт на нашу сторону. — Мара звучала холодно, одной интонацией напоминая, что она тоже из тех, для кого на первом месте стоит дело. Она могла казаться сколь угодно радушной во время чаепития, но в работу отношения не пустит.

Дагмара тревожно выдохнула, осознавая услышанное. Несмотря на понимание, что нет причин сомневаться, в душе нарастало беспокойство.

Калист накрыл её руку своей и кивнул сестре. Спокойно, уверенно. Как тот, для кого её слова в самом деле не стали новостью.

— Ты знаешь, каково было условие?

— Нет, но имею представление.

— Это хорошо, ведь оглашать его мне не положено. И ты уверен, что оно выполнено? Ты ведь понимаешь, что мы всё ещё нарушаем правила, что я очень этого не люблю и что не дам добро, если найду причину усомниться?

Настала очередь Дагмары сжать дрогнувшие пальцы. Хотя лицом Калист оставался спокоен, она будто чувствовала его переживание, и это ли не доказательство исполненного договора? Тот, у кого нет привязанностей, не станет о чужой участи волноваться.

— Я, очевидно, не могу быть уверен, потому что не знаю деталей… но должен, потому что намерен сдержать обещание.

За разговором, который казался частью некоего обряда или проверки, Кощей наблюдал с тихим интересом, то и дело почёсывая головы змея. Дагмара же оставалась напряжённой, силясь хоть что-то понять по лишённым эмоций лицам. Казалось, даже воздух обратился чем-то гладким и очень холодным, будто лезвие лунного серпа, занесённого над нитью жизни, уже разрезанной и снова связанной, а оттого ещё более ненадёжной.

— Тогда выбирай: будем проводить ритуал на крови или на яблоках?

— На яблоках, — без раздумий ответил Калист.

Мара кивнула, повела рукой, и на столе появились два красных кубка из незнакомого Дагмаре камня и с чёрным орнаментом богини смерти, пока пустые, но уже не внушающие доверия. Ещё одно движение, и на ладони у Мары появилось жёлтое яблоко, тут же распавшееся на две половинки. Она опустила их в кубки и залила водой из стоявшего на столе кувшина.

— Вода будет настаиваться сутки, после чего каждый из вас должен испить до дна свою часть, тогда я и вынесу вердикт, — пояснила она и отставила кубки. — Засим на сегодня можем разойтись. Дагмара остаётся здесь, коли в мире живых ей тяжко. Комнату я уже показала. Ты же, братец, волен поступать так, как душе угодно, но через сутки вернуться должен.

— Понял тебя. — Калист кивнул сестре и посмотрел на Дагмару с печалью, оттого что в полной мере не мог облегчить состояние её, а после обернулся к Кощею, напряжённо губы сомкнув.

— Вижу, тебе есть о чём поговорить с дедом… Дагмара, не пройдёшься ли со мной?

Девушка не была уверена, действительно ли сейчас лучше оставить Калиста наедине с Кощеем, однако выбрала довериться Маре, а потому согласилась. Та явно лучше понимала ситуацию.

***

Когда за женщинами закрылась дверь, а Гоша уполз в неизвестном направлении, Кощей подался вперёд и с любопытством посмотрел Калисту в глаза. Не скажешь так сразу, чей взгляд на самом деле темнее и жутче, ведь в обоих отражалась смерть. И, наверное, именно это больше всего выдавало в них родство.

— Что же ты мне сказать хотел, внучёк? — поинтересовался Кощей. — Никак дело важное есть.

Калист глубоко вздохнул, поднялся из-за стола, опустился на колено перед дедом и, положа руку на сердце, склонил голову. За всю нечеловечески долгую жизнь такое почтение он выражал только отцу и даже сейчас не обязан был преклонять колено, если бы делал это только ради себя. Но когда отвечаешь за других, в гордости мало смысла, да и не о ней Калист в обычное время думал.

— Прародитель, прошу вас благословить эту смертную, возжелавшую при переходе на сторону нашу неизменной остаться, и поделиться силой своей, дабы смог я сохранить её телу и душе вид человеческий. — Если до этого он позволял себе едва уловимые колкости в интонации, то сейчас обращался с самым искренним уважением, даже если для этого над собой приходилось делать усилие.

С добродушным смешком Кощей протянул руку и потрепал Калиста по волосам, из-за чего тот слегка дрогнул, а когда отпрянул, уже держал в руке заготовку для оберега, над которой закружились тонкие чёрные потоки ворожбы.

— Исполнить подобную просьбу — меньшее, что я могу для тебя сделать. — Он вздохнул. — Да и как тут откажешь, коли речь о любви идёт? Ведь среди троих только ты до сих пор одинок был. Ну же, поднимись, сейчас мы вместе по делам семейным, а не рабочим.

— Простите, но мне нужно больше времени, чтобы начать так считать, — ответил Калист, но всё же на место своё вернулся.

Что ответить на слова про любовь, он не нашёл: отрицать глупо, а впервые признаваться в ней стоило отнюдь не Кощею. Казалось бы, откуда Калисту знать, что это за чувство, и уж тем более с чего бы в нём уверенным быть, ведь раньше ничего подобного испытывать ему не доводилось. Да, на своём опыте он переживал это впервые, но и глухим слепцом никогда не являлся. Калист видел отношения вокруг себя, замечал, как вели себя братья с супругами, даже в странных отношениях родителей иногда проскальзывали теплота и привязанность. Просто раньше это так и оставалось замеченным, но непонятым. Когда пришло время, он смог наконец соотнести наблюдения с собственными ощущениями.

— Ты правда не держишь на меня зла? За то, каким я создал твоего отца. Ведь это повлияло на тебя.

— Выражаясь совсем честно, я никак к вам не отношусь, — признался Калист. — В ваших действиях был смысл, но итог их не представлялось возможным предсказать заранее. С этим ничего не поделать. И больше мне сказать нечего. Непосредственно с вами я не имел дел, а потому не могу составить определённого мнения.

— Когда ты так говоришь, то особенно на него похож, — горестно откликнулся Кощей и вернул зачарованную заготовку. И голос, и поза его выдавали искреннее сожаление о делах давно минувших дней. Сцепив руки в замок, он опустил взгляд. — К счастью, ты всё же не он.

— Вы считаете, отцу не стоило рождаться? Он отвратен вам потому, что оказался не таким, каким вы хотели его видеть?

— Нет. У нас ведь всё не как у людей: мои дети не могут вырасти «не такими» — они именно то, что я в них вложил. И он тоже был именно тем, что я выдумал. Он всё оправдал, только сначала я не мог признаться себе, что это и есть воплощение моей воли. Мой изъян, моя недальновидность, мой опыт, без которого я бы точно совершил подобную ошибку в другой раз. На самом деле я люблю всех вас, потому и сожалею о том, какая участь перепала ему. — Кощей поднял взгляд и с любопытством посмотрел на Калиста. — А как относился к отцу ты?

Хороший был вопрос, интересный, ещё бы ответ на него знать. Скрестив руки на груди, Калист откинулся на спинку стула и попытался воскресить в памяти образ родителя. Холодный и застывший, словно вода осеннего болота. Непроницаемое лицо и ласковый голос, от которого только сильнее пробирала жуть. Сопровождавший его запах крови, разговоры только по делу и человеческие останки на окраинах города. Отец не был ни добр, ни жесток к своему ребёнку, просто подстраивал под себя, лепил своё подобие из податливой детской натуры.

Отчего-то Калист вспомнил день, когда Лешко узнал о смерти водяного. Перекошенное от потрясения и боли лицо, заблестевшие из-за слёз глаза, горестные проклятия в сторону героя и волшебного меча. Вспомнил тихую, но очень глубокую тоску Иринея, когда леший навсегда слился с лесом. Братья сильно переживали из-за смерти своих отцов, сестра плакала по матери.

Когда же тело болотника обратилось в топь, а дух перешёл за кромку, Калист не почувствовал ничего, только молча проводил отца и вернулся к давно уже перенятым делам. Тот день остался в памяти блеклой отметкой о случившемся и заметкой о том, какой конец ждёт его самого. Если не случится погибнуть в битве с очередным героем. И, пожалуй, с того дня ему не к кому было обратиться за советом.

— Я уважал его, ведь он меня вырастил и всему обучил. Отец делал то, что должен. Не было смысла ждать от него чего-то иного. Может, в детстве я считал иначе, но сейчас этого не вспомню. Надеюсь, вы не планировали услышать более ярких чувств — это пока не моя стезя.

— Я рад уже тому, что ты не зол на него и не в обиде. Что ж, больше не будут тебя задерживать. У тебя наверняка ещё есть дела.

— Да. — Калист принял от Кощея ключ, убрал его вместе с заготовкой и поднялся из-за стола. — Благодарю за помощь. И до завтра.

Он бы и рад переждать сутки во дворце вместе с Дагмарой, но за оставшееся время требовалось закончить оберег. На самом деле совсем необязательно завершать переход сразу после того, как подтвердится исполнение договора: до третьей чёрной луны ещё было время, — просто не хотелось тянуть, коли это так сильно на состояние Дагмары влияет.

Такие смелые рассуждения, будто Мара уже добро дала! Впрочем, оно так и было. Пускай даже Калист успел занервничать во время разговора, пускай сестра хорошо сохраняла выражение строгой беспристрастности, на самом деле он знал ответ. Всё сказанное Марой — тоже часть ритуала, поэтому она не могла открыто выразить своё мнение, а неправильное решение Калиста могло разом всё испортить, перечеркнуть. Если ошибиться, даже благосклонность сестры не спасёт, ведь некоторые вещи не подчиняются никому.

Он понимал: чтобы успеть, придётся провести ночь без сна, но это его не тревожило, в отличие от ритуала. Провести его на крови заметно легче, однако это не только могло обернуться лишней связью, но и заставляло ранить себя. Сердце его кололо даже от попытки представить, как Дагмара прикладывает к ладони лезвие. С яблоками другая история: при помощи этих половинок и скрепили нить жизни, а потому одна связывала с людьми, вторая — с нечистью. Легко догадаться, из какого кубка не стоит пить мертвецу.

В городе Калист быстро закончил самые срочные дела, раздал указания, отправил короткие послания братьям и остаток времени посвятил оберегу. Многолетний опыт работы придавал руке твёрдости и ловкости в обращении с инструментами, однако подобный рисунок вырезать приходилось впервые. И казалось бы, ему давно уж не привыкать ни к новым задачам, ни к ответственности за других: в его жизни этого хватало, — но отчего-то именно сейчас холодели руки и непривычно живо билось сердце.

Резак едва не соскочил, и Калист понял, что надобно сделать перерыв. Он отложил инструменты и подошёл к окну, за которым давно уже взошла луна и колко перемигивались звёзды. Стояла глубокая осень — ночью уже протягивал к миру свои бледные пальцы мороз. Близился день Мары, — переходный от осени к зиме, — который как раз начинался после новолуния. Калист помнил этот день как тот, когда сестра сменяет красное платье на белое.

Когда-то давно к этому дню засыпала многая нечисть, уступая место своим зимним собратьям. Но города не спали. Благодаря ним можно было найти занятие и в чуждое для себя время.

Даже среди нечисти звёздное небо называли красивым. В бессонные ночи, которых с каждым годом становилось всё больше, Калист пытался смотреть наверх, но так и не понимал, о чём говорили другие. А потому, если уже точно знал, что на этот раз не уснёт, просто отправлялся в архив — благо там всегда найдётся работа. Ничего удивительного в подобном положении дел не было, ведь красота — это оценка, основанная на предпочтениях. Отец же учил тому, что предпочтениям нет места. Как и многим другим вещам, не связанным с законом, с работой.

Сейчас при виде бесконечно далёкого света у Калиста возникло ощущение, что пелена, которой был застлан мир, начала спадать. Спадать медленно, неохотно, цепляясь за старые привычки, за убеждения, которые не так-то просто откинуть. Неотвратимые изменения пугали неизвестностью: что же предстанет прояснившемуся взору? И вместе с тем наполняли незнакомым чувством, сравнимым с созерцанием долгожданного рассвета после чёрной, словно сама бездна, ночи. Правильно ли это? Допустимо ли? Не стоит ли всё остановить, пока не стало поздно?

Но, возвращаясь к работе, Калист отчётливо понимал, что стоит или нет — он в любом случае не сможет это остановить. Спасая человека, который не имеет никакой ценности для народа, только для него самого, Калист признавал поражение. Признавал, что не сможет и не должен делать из себя тень отца. У него была своя жизнь, и… он не хотел, чтобы в конце его провожали лишённым чувств взглядом.

К утру оберег был почти закончен, остался последний штрих — заполнить рисунок кровью. Чтобы порез не бросался потом в глаза, Калист закатал рукав и приложил остро наточенное лезвие к предплечью, обмакнул в кровь кисть. И светлое дерево начало окрашиваться в красный.

***

По прошествии суток снова собрались все, кроме Кощея, который пообещал обязательно заглянуть позже. Мара взяла кубки и сказала следовать за ней. По пути из столовой в неизвестность Дагмара так распереживалась, что сама не заметила, как схватила Калиста за руку. Странно волноваться о том, исход чего знаешь и на что не можешь повлиять.

Они пришли в комнату, выделявшуюся на фоне остального дома сдержанностью красок и очень напоминавшую мастерскую, только вот в глаза бросился… жертвенник? Дагмара не совсем представляла, кому тут можно приносить жертвы, но не могла придумать другого названия для каменного возвышения возле окна, на которое Мара и поставила кубки. Проходящие сквозь стенки лучи света оставляли на камне красные полосы, что напоминали глубокие раны. Завораживающе и немного жутко.

Мара развернулась и жестом указала подойти к жертвеннику, встать по разные стороны от неё. Дагмара с неохотой отпустила руку, тепло которой давало хоть немного спокойствия. Стоя так близко к Маре, она случайно заметила, что от той веет холодным запахом можжевельника и красных лесных ягод.

«Так вот, как пахнет смерть…» — подумала девушка, нервно обхватив себя за локти.

— Калист, тебе выбирать, что и кому достанется. Но права на ошибку нет. Иначе всё решится до того, как я озвучу ответ.

Дагмара сглотнула и закусила губу. Она не знала, в чём подвох, но слишком хорошо чуяла неладное, а сведённые брови Калиста только усиливали смутное чувство.

Мгновение тянулось, отдаваясь внутри тревожным дрожанием струны, в которую обратились нервы. Мара стояла неестественно прямо, неподвижная, непроницаемая, ни жестом, ни взглядом не выдавая хотя бы намёка на верный ответ. Калист же молча рассматривал кубки, пока, наконец, не указал на один из них Дагмаре.

— Этот — твой, — сказал он тихо, почти шёпотом.

— Хорошо, — так же тихо ответила Дагмара, доверительно протянув руку.

— Теперь испейте, — приказала Мара, а в руках её сверкнул серебром серп. — Да поведают мне нити ваших жизней всё об искренности намерений ваших, да не скроется ничего от очей беспристрастного суда высшего, и да пресечётся немедля та жизнь, коя посмеет перед смертью хитрить.

Стоило пальцам коснуться красного камня, как Дагмара увидела множество нитей, что тянулись будто бы из ниоткуда и в никуда. Чьи-то жизни. Девушка видела тёмные потоки, которые окружали Мару, мутные зеленоватые — возле Калиста и тонкие бледные — возле себя: мерцающие водянистые, лиственно-зелёные и чёрные, словно частицы ночи. То, что удерживало её в этом мире, но грозилось вот-вот иссякнуть.

Борясь с дрожью в руках, Дагмара подняла кубок и зажмурилась, касаясь губами камня, который показался холодным, как поцелуй вьюги. Сначала она пригубила осторожно, а после залпом осушила кубок — и в растерянности распахнула глаза. У воды оказался лёгкий привкус яблока, однако ничего более Дагмара не ощутила. Сердце ещё отбивало тревожный ритм в горле, и всё же появилось чувство, что обошлось.

Кубки на жертвенник они вернули одновременно. Дагмара покосилась на Калиста, выражение лица которого всё ещё оставалось напряжённым, а рука едва заметно тряслась.

Мара с кивком положила серп между кубков, и тот бледно засветился, ещё больше напоминая месяц. Красный камень замерцал, заискрился, разгораясь, и, полностью объятый светом, исчез. На жертвеннике остались только половинки яблок. У той, что лежала напротив Калиста, Дагмара заметила черенок. И поняла, в чём же заключался подвох. Однако не успела, да и не посмела бы ничего сказать, пока ритуал не окончен.

— Данной мне властью подтверждаю, что договор был исполнен, — объявила Мара и слегка улыбнулась. — Вы хорошо справились, но я правильно понимаю, что на сегодня с ворожбой не покончено? — уточнила она, переведя взгляд на Калиста, который опирался на жертвенник.

— Да, — ответил болотник слегка хрипло, будто простужен. — Делать — так до конца. Дагмара, можешь присесть на стол?

— Для чего? — растерянно уточнила она, оглядываясь в поисках стола. — И куда?..

Калист передал Маре серп, подхватил Дагмару за талию и посадил на жертвенник, оказавшийся просто непривычного вида каменным столом, после чего достал оберег и надел на неё.

— Ты так ослабела, что лучше не затягивать, поэтому завершим твой переход.

— Нам точно стоит делать это сейчас? — спросила Дагмара, с беспокойством всматриваясь в уставшее лицо, на котором отражались бессонная ночь и последствия «отравленного» яблока. — Тебе нехорошо, а я здесь смогу ещё подождать. До срока примерно две недели.

— А если с тобой снова что-то случится? Не волнуйся, я не настолько уязвим, чтобы мне подобное сильно навредило. А отдыхается лучше со спокойной душой.

Со слабой улыбкой Калист взял Дагмару за руки и успокаивающе погладил кисти большими пальцами. Она нехотя кивнула, признавая свою неспособность спорить, ведь, несмотря на беспокойство, не стоило забывать, что перед ней стоит хозяин нечисти, болотник, чьей силы страшатся люди. И даже если молва о нём страдает от приукрашиваний, сомневаться в Калисте слишком глупо.

— Но только пообещай, что потом хорошо отдохнёшь! Хотя бы поспать не забудешь.

Вместо ответа Калист наклонился вперёд и поцеловал её в макушку. В этот момент больших трудов стоило не обнять его в ответ, а очень скоро это желание спугнуло покалывание в запястьях. Опустив взгляд, Дагмара заметила, что руки её обхватили широкие, но невесомые браслеты из камня, напоминавшего лабрадорит — такой доводилось встречать в работе.

Калист положил руки Дагмаре на голову и что-то зашептал на незнакомом языке; по её телу начали расползаться слабо светящиеся полосы, словно обрисовывая в попытке запечатлеть образ. Такой же свет объял оберег, в котором пульсировали тёмно-красные прожилки. Стук крови в ушах заглушал внешний мир, взор постепенно застилала тьма, пальцы немели, а тело наливалось такой усталостью, что Дагмара точно упала бы, если бы стояла.

Мара, в руках которой снова поблёскивал серп, готовый во второй раз перерезать нить жизни, подошла ближе. Тонкий, тихий, жалобный звон раздался на задворках сознания. Всё исчезло.

***

Калист придержал обмякшее тело Дагмары и обнял. В мире мёртвых изменения занимали меньше времени, но стоило оставаться рядом, покуда они не закончатся. Хотя тело и душа Дагмары сохраняли прежний облик, суть их полностью менялась, избавляясь от живого, человеческого.

Он чувствовал, как новая сущность нечисти сопротивлялась непривычному, неправильному облику, как душа пыталась вырваться из тисков противоречий, разлада, но всё сдерживала магия. Заклятие Кощея надёжно усмиряло душу, перекрывая все дороги за кромку, а чары Калиста подавляли тягу тела к изменениям. Почему именно он должен был помочь с переходом? Потому что именно болотнику дано умение прятать нечисть среди людей. Как раз оно, но в куда более сложном виде, задействовалось сейчас.

— Скоро станет легче, — прошептал Калист, когда Дагмара вздрогнула с тихим стоном.

И не скажешь так сразу, кому в самом деле были адресованы эти слова. Для нечисти «живые» яблоки — погань куда большая, чем обереги. От предложенной Марой водицы кто послабее и скопытиться мог. Калист чувствовал, как выпитая отрава жгла изнутри, лишая сил, при каждом вдохе вгрызаясь болью меж рёбер.

— Калист, ты как? — с беспокойством спросила Мара, когда всё закончилось. В течение всего времени она тихо стояла рядом, внимательно наблюдая и готовая в любой момент вмешаться, если что-то пойдёт не так либо окажется, что брат переоценил свои возможности.

Мара подошла к столу и, коснувшись Дагмары, переместила её в комнату, на кровать.

— Бывало и хуже, — сдавленно ответил болотник, опираясь на стол. — Всё пройдёт.

— Ты всегда так отвечаешь. Откуда только такая привычка взялась? — Мара покачала головой. — Конечно пройдёт. У нас проходит всё, кроме смерти. Но даже если потом наладится, то, как ты чувствуешь себя в настоящий момент, тоже важно. Почему ты ничего не говоришь, даже если очевидно, что тебе плохо?

— А в чём смысл? Тем более, если очевидно, — усмехнулся Калист. — Слова ничего не изменят. Вы ничего не измените. — Он развернулся спиной к столу и посмотрел сестре в глаза. — Дело не в том, что я не доверяю вам или считаю, что сам сделаю лучше, просто жалобы бесполезны. Да и у вас своих дел хватает — к чему нагружать моими?

Мара тяжело вздохнула и обняла Калиста — это было редкое для неё столь яркое проявление чувств. Он хмыкнул и обнял её в ответ.

— Всё потому, что, когда ты пытался делиться проблемами раньше, на это никак не реагировали? И ты привык повторять себе, что всё пройдёт, потому что так становилось легче?

Глубоко внутри Калиста ещё жил тот ребёнок, который искал поддержки, сочувствия, но от которого окружающие держались на расстоянии и в жизнь которого не рисковали вмешиваться. Мать, если её удавалось найти, смотрела холодно, как на чужого, будто не знала и не хотела знать, как быть с таким ребёнком. А отец… Только однажды он ответил: «Бывает хуже. Всё пройдёт». Ребёнок ухватился за эти слова, ведь не знал других и был уверен, что другого не достоин, что правильно — именно так. И на все тяготы этот ребёнок имел один ответ, который повторял про себя до тех пор, пока не отступало желание поделиться проблемами, потому что в жалобах смысла нет: «Всё пройдёт».

— Может быть. Я не настолько хорошо помню истоки — это не так важно.

— Сегодня я воочию убедилась, что ты умеешь дорожить другими, но давай ты научишься дорожить и собой?

— Я подумаю, — с улыбкой ответил Калист, отстраняясь. — Впрочем, если не научусь, это доставит много беспокойств Дагмаре. Я не хочу, чтобы она тревожилась.

— К слову, не пойти ли нам к ней? Тебе тоже стоит отдохнуть.

Калист согласно кивнул, и они направились в спальню.