Пепел.

Он забивался в лёгкие, скрипел на зубах, слепил глаза. Но это был не просто пепел — это была память. Память о мире, который я когда-то называл домом.

Я шёл по равнине, где небо треснуло, как гнилое яблоко. Сквозь разрывы в облаках виднелись чёрные звёзды — мёртвые, но всё ещё жаждущие света. Моя маска, последний кросвер, давно потеряла блеск. Её трещины повторяли узор шрамов на моём лице.

Здесь не осталось ничего, кроме осколков. Зеркала, в которых когда-то жили души, теперь отражали только пустоту. Я наступил на одно — и услышал смех. Тот самый, что преследовал меня в последние часы перед взрывом.

— Он умер. Последний Первородный умер, — прошипели голоса. Невидимые, вездесущие.

Я сжал в руке треугольные часы. Их циферблат показывал 3.83.1349 — дату, которой не могло быть. За пять веков до моего рождения. За пять веков до того, как йонеры назовут меня демоном, а их магия станет радием.

Где-то в искажённом небе вспыхнул луч света. Он упал на руины храма, и я увидел *её* — девушку с глазами как солнечные вспышки. Она махнула рукой, и пепел вокруг меня ожил, сложившись в слова:

«Ты здесь не случайно. Ты — ключ».

Но ключ к чему? К уничтожению? К спасению? Часы на моём запястье дёрнулись, стрелки завертелись вспять. Боль пронзила грудь — кросвер, вшитый под кожу, пульсировал, напоминая: я последний. Последний, кто помнит запах ветра Потустороннего мира и крики Мистикологов, когда их пожирала Тень.

Я поднял осколок зеркала. В нём отразилось не моё лицо, а его — Насмешника. Хронофаг, чей смех уже звучал в этом мёртвом небе.

— Всё началось с тебя, — прошептал я, разжимая пальцы. Осколок упал, рассыпавшись на песок.

Но песок зашипел, превратившись в чёрные цифры: 3.83.2159. Дата конца. Дата, которую я должен изменить.

И часы тикали...