Тишину леса разрывали звуки редких безмолвных стычек и следовавших за этим перебежек.

Восемь солдат делали остановки во время бега, чтобы встретить и отбросить убийц, преследовавших их.

Пару десятков минут назад они напали на отряд, который пробирался в сумерках и предрассветном тумане через этот дремучий лес, отступая от неравного и чудовищного боя, развернувшегося в паре километров отсюда, а теперь гнали их по лесу, изредка навязывая дуэли, заставляя группу солдат задерживаться. Ведь помимо убийц в черных балахонах их преследовало кое-что пострашнее.

Солдат в кожаной куртке с синей тканью, повязанной через торс, правую руку и закрепленной на левом плече, принял деревянным баклером выпад даги незадачливого убийцы. Использовав застрявшее в щите острие кинжала, солдат заставил нападавшего раскрыться, а после, используя инерцию тела, раненной правой рукой, крепко сжимавшей одноручный меч, нанес рубящий удар по животу противника. Широкий клинок, сужающийся к концу, с трудом прошелся через бок убийцы, распоров легкую ткань балахона, рубаху под ним и бледную кожу под всеми одеждами. Слегкая изогнутая гарда неприятно уперлась в кисть руки из-за резкой остановки клинка внутри тела нападавшего. Меч накрепко застрял в теле, а потому солдат нанес добивающий удар баклером по голове врага, поднял с земли короткий меч убийцы и устремился дальше вглубь леса, на звуки другой стычки.

Отряд солдат уходил максимально возможно растянутым фронтом, между каждым из них было порядка тридцати метров. Раненный солдат убегал со своим напарником, чтобы было не так опасно, но несколько минут назад их нагнали двое убийц. В той схватке погибло по одному с каждой стороны, и тот, которого он только что убил, являлся тем вторым выжившим. Теперь из их отряда осталось семеро. Убийц по быстрым подсчетам осталось не более десяти, но страшны были совсем не они. Ведь в их поддержке выступали двое магов. Встреча с одним из них была бы катастрофическим провалом всей их вылазки, хотя и сама эта вылазка обернулась одним большим провалом. Трое с этой войны уже не вернутся…

Когда солдат добрался до места, из которого исходили звуки битвы, здесь уже всё решилось. Другой солдат, ростом выше всех в их отряде, смуглый и загорелый, не слишком широкоплечий, возвышался над трупами двух неудавшихся убийц. С его меча стекала кровь и он старательно стирал её с помощью травы и балахонов с трупов. На металлическом щите, что лежал рядом, было большое количество выбоин, но ничего критичного. Сам же солдат вроде как не пострадал.

— Феррас, — выдавил из себя уже начавший уставать солдат с раненной рукой.

— Йонас, — ответил кивком тот, бросив только мимолетный взгляд, чтобы убедиться, что Йонас ранен не смертельно.

Йонас спустился по небольшому склону и пожал предплечье Ферраса здоровой левой рукой.

— Что с остальными? — раненный солдат огляделся и постарался прислушаться.

— Мы стягиваемся дальше по дороге. Выходить из леса будем все вместе, — Феррас обернулся, помещая уже очищенный меч в ножны и поднимая щит. — Посланных за нами ассасинов почти не осталось. Они больше не будут так рисковать, возможно маги ускорятся. Пошли.

Он застыл на месте и о чем-то задумался.

— Мы выберемся отсюда, Йонас. Все вместе, — он похлопал того по плечу. — Нам пора.

Через примерно десять минут отряд подобрался к выходу из леса. Все семеро добрались в целости, на подступах к границе этой древесной тюрьмы убили ещё двоих преследователей. На этот раз одного из них пришлось искать, ибо он не торопился нападать, но это не помогло ему уйти от неизбежного.

— Напомните, почему мы вообще начали этот отход таким рассеянным скопом? — самый младший в их отряде, Ремиз, стоял сгорбившись и с блеском надежды в глазах смотрел на маячащее в доступной близости спасение. Он не служил с ними в Демонической страже, а в отряд попал уже после того, как их перевели на фронт.

— Естественно чтобы с их численным преимуществом нас не окружили и не зажали, — Феррас бросил на него мимолетный взгляд, в них промелькнул хищный блеск, а еего рука лежала на рукояти своего меча. — Но даже и получаса не прошло, как в этих бесконечных столкновениях мы перебили большую их часть. Так что дальше мы просто изображали из себя слабую одиночную добычу.

Он осекся, и на этот раз в его глазах уже не было той непоколебимости.

— Йонас… — Феррас повернулся к нему всем телом, глядя на него с оттенком сожаления.

— Хескар умер героем. Он просил не убиваться по нему, — Йонас уставился в землю. Его напарник, выходец с северных земель, умер, защищая его от особо упорных убийц.

— Он был надёжным и хорошим другом, — речь Ферраса была твердой и резкой. — Сегодня погиб, сражаясь с честью, бывший воин Демонической стражи, защищая чужое для себя государство и родных ему людей. Его мужество не будет забыто.

На протяжении всей речи Йонас продолжал смотреть в землю. Хескар обязательно бы сейчас вспомнил что-то из своих северных баек. Как всегда к месту и как всегда точно по делу.

Феррас дважды ударил ножнами о щит и произнёс всё еще твердым, уже уставшим от бесконечной бойни голосом:

— Я верю, что он достоин быть внесенным в мурал предков. Я обязательно сообщу его роду о его подвигах. Победа или смерть.

— Победа и смерть! — вторили ему семеро выбравшихся из кошмарного леса.

Отряд уверенно зашагал на простирающиеся дальше равнины. Йонас подошёл к Феррасу и похлопал того по плечу, что было трудно, ибо тот был выше Йонаса чуть больше чем на голову.

— Веди, Феррас, — он сделал паузу и посмотрел ему в глаза. От следующих слов его сердце сжалось еще сильнее. — Теперь ты капитан.

— Дарриан может быть жив… — начал было новоиспеченный капитан, но был быстро прерван.

— Он в одиночку с мечом выступил против двух магов. Прими реальность. Сержант Дарриан… Он мёртв.

Над горизонтом уже почти полностью взошло солнце.

***

Как ни пытайся вглядываться во тьму, ты вряд ли что-то в ней увидишь. Особенно когда у тебя нет глаз.

Так думало и бредущее бесплотное формирование.

Он мало что помнил. На момент попадния в это место единственное, что сохранилось в его памяти - ощущение твердой поверхности. Именно так он и начал свой путь.

Лишь спустя непомерное количество времени, ибо понимание и память о времени попросту отсутствовали у него, он набрел на единственное, что позволило ему начать наконец полноценное существование.

Осколок памяти, как он себя называл.

Тогда же родились и они. Первый и Второй. Оригинал и Осколок. Положение было определено за них и их обоих это устраивало. По крайней мере Второй обладал большей частью памяти Первого о всём. И именно тогда, при их встрече, Первый осознал себя.

Ведь даже памяти о личности и самих воспоминаниях у него не было. Он осознал себя. Он начал твёрдо существовать.

Да, это вряд ли поддаётся пониманию, но Первый действительно изначально помнил только чувство ходьбы по твердой поверхности и нахождении на ней. С обретением Второго он наконец получил главную память о том, что он был в первую очередь мыслящим существом. Человеком.

И они заключили союз. Первый хотел вспомнить всё и понять, что они тут делают. Второй же в свою очередь не хотел быть ассимилирован. По крайней мере сразу. Благодаря этому он будет постепенно восстанавливать фрагменты памяти оригинала, ибо большее без полного поглощения недоступно.

И они пошли вместе. Один по мере пути вспоминал о голосах, о звуках, о мире за пределами этой абсолютной тьмы. Второй же беспрестанно сопротивлялся давлению со стороны окружающего мира. Бездна взывала к своему проявлению и требовала возвращения, однако с каждым мгновением его сопротивления наблюдала со всё больше возрастающим любопытством. Бездна любила узнавать новое.

Фантомный, едва различимый и дрожащий силуэт Первого продвигался во тьме неуверенными шагами. Он не видел, но знал, что здесь был ещё кто-то. Практически ощущал чьё-то присутствие в окружении. Он не знал, почему он способен на это, но казалось, что такая способность всегда была с ним. В конце концов, обращаясь к своей совсем новой памяти, он мог припомнить, что еще в период бессознательного брожения он ощущал что-то подобное.

Первый не знал, что он вообще ищет. Но, казалось, что Осколок его памяти вполне себе понимал, зачем и куда они идут. Однако делиться этим знанием с ним он не очень торопился.

Их общение было по большей части похоже на обмен мыслями. Он не мог вспомнить свой голос, а это, на удивление, повлияло на его способность говорить, да и Второй как бы не старался, не мог донести свои мысли до него звуками. Так что их единая природа сыграла на руку, позволив просто передавать свою память.

Второй шёл за ним, наблюдая, как призрачный, едва различимый, золотистого цвета силуэт шёл по ним с каждой секундой всё твёрже, а одновременно с этим и увеличивался в размерах. Да, он еще не полностью восстановился даже в этом плане. Но Второй очень сильно желал, чтобы это скорее произошло, ведь как только он сможет вспомнить большее, начнется настоящее восстановление памяти.

Одновременно с этим путешествием Осколок чувствовал, как в его сознание что-то старательно стучится. Но он всё так же игнорировал терпеливо подбирающееся к его разуму нечто. Повлиять на это он не мог, не в его силах. Оставалось только попытаться отсрочить тот момент, когда его сознания коснётся это нечто. А к тому моменту… Оригинал должен вспомнить как можно больше. Жаль только он не мог ускорить этот процесс. Однако он мог сортировать полезные знания от маловажных и откровенно бесполезных. Конечно, критерием было его собственное понимание, что считать полезным.

Из-за невозможности понять прошедшее время было сложно определить, сколько они уже шли вот так, не сбавляя темпа. Второй уже успел передать своему компаньону их понимание и знание времени. К сожалению, после этого они всё так же не могли понять, сколько приблизительно они тут находятся.

Следующими стали воспоминания об ощущениях холода и тепла. Этим Второй хотел удостовериться, хоть и знал, что это глупо. Да, вокруг было прохладно. Возможно, на уровне температуры замерзания воды. Однако это не доставляло им неудобств. Это было просто ощущение, никакого влияния оно не оказывало.

Память о зрении… было трудно передать. Второй сам ничего не видел, только ощущал форму силуэта перед ним, ведь они были связаны, и дело было даже не в том, что видеть было нечего. У них у обоих не было глаз. И мозга. И органов, и в целом тела. Концепция зрения была выше того, что он мог обработать сам, своим разумом. Как и Первый. Однако мозг вкупе с глазами мог бы автоматизировать это сам, и возможно даже ускорил бы работу с воспоминаниями. Честно, Второй понятия не имел, почему они вообще обладают сознанием без мозга, но списал это на влияние окружения. Однако мозг точно помог бы начать видеть, да и слышать. Осязать окружение они уже могли, вероятно, благодаря существованию этой золотистой формы, что представляла собой их нынешние тела.

Второй замер. Он почувствовал что-то, когда задумался над ощущением силуэта Первого и сейчас пытался нащупать это снова. Он перебирал все ощущения, пробегая по их взаимной связи своими чувствами, пытаясь понять, что это было… И он нашёл. Золотистое свечение, которое было даже нереальным. Оно дрожало. Возможно, Первый тоже чувствовал это, но по нему это нельзя было сказать. Второй повременил с тем, чтобы сообщать Оригиналу эту информацию и попытался понять всё сам. И довольно быстро нашёл причину дрожи. Темно-фолетовая искра на поверхности силуэта. Она потихоньку росла, вбирая в себя окружающие частицы золотого сияния, пропуская их и выбрасывая в окружение уже такого же цвета фиолетовые.

Второй вмиг стал серьезным. Он послал мысленный образ по этой связи и стал ждать реакции. К сожалению, Первый не смог повлиять на искры. Они пытались сделать хоть что-то, но после долгих бесполезных попыток, всё было отброшено. Надо было продолжать путь. Что-то подсказывало им обоим, что только движение вперёд даст им какие-то ответы. Фиолетовая искра была выброшена из внимания, сейчас она того не стоила.

Что-то всё так же упорно и неумолимо подбиралось к сознанию Второго, настойчиво стучась в его мысли.