Башня была тиха, как никогда. За окнами медленно падал снег, и в лунном свете он казался серебристым, будто кто-то рассыпал по городу горсть ледяных искр. Внутри было прохладно, но уютно: мы с Эмили заранее подготовились к ночи затмения. На столе у окна стоял старый самовар, который я с трудом дотащил из кухни Академии. В нем томился глинтвейн, наполняя комнату пряным ароматом корицы, гвоздики и цитруса. Рядом лежали два толстых пледа, а на подоконнике — тарелка с булочками, которые Эмили испекла еще днем.

Я устроился на диване, завернувшись в плед, и с удовольствием потянулся к чашке. Эмили сидела напротив, поджав под себя ноги, и листала книгу ЛУАКРА, время от времени делая пометки в блокноте.

— Ну что, — сказал я, отпивая горячий глинтвейн, — готова к самой странной ночи в нашей жизни.

Эмили усмехнулась, не отрываясь от книги:

— Если честно, я не уверена, что вообще можно быть к такому готовым. — Она подняла глаза, и в них мелькнула искра волнения. — Но, по крайней мере, мы подготовились лучше, чем кто бы то ни было. Пледы, пирожки, глинтвейн… Осталось только дождаться полуночи и не сойти с ума.

— Главное — не заснуть раньше времени. А то кое-кто уж очень любит внезапно вырубаться.

— Эй! — она немного фыркнула.

Мы слегка посмеялись, и на мгновение тревога отступила. За окном ветер завывал чуть сильнее, и я еще подогрел самовар магией огня, чтобы напиток не остывал.

— Знаешь, — сказала Эмили, — я думала, что буду бояться этой ночи. Но сейчас… как-то спокойно.

— Ну, если уж сходить с ума, то хотя бы в хорошей компании, — подшутил я.

Эмили улыбнулась и, не раздумывая, укуталась в плед еще плотнее. Она выглядела особенно уютно — растрепанные волосы, нос чуть покраснел от горячего напитка, а в глазах отражался свет свечи.

— Крис, — вдруг сказала она, — я тут нашла в книге кое-что важное. Слушай:

Она раскрыла ЛУАКРА на закладке и прочла вслух:

— “В ночь затмения, когда лунный свет пересекает поток маны, все воспоминания, созданные после двенадцати ударов, исчезают. Не пытайтесь бороться с этим — магия сильнее воли.”

Я вздохнул, чувствуя, как внутри сжимается тревога.

— Значит, у нас есть еще час, чтобы подготовиться, что-то обдумать. И если что-то случится после полуночи — мы не вспомним.

— Именно, — кивнула Эмили. — Поэтому я предлагаю: как только часы пробьют двенадцать, мы сразу записываем все, что видим, слышим, чувствуем. Даже если это будет казаться бредом.

Я кивнул, чувствуя, как волнение сменяется решимостью.

— Договорились. Только… если вдруг я начну вести себя странно — пообещай, что дашь мне по голове.

— С радостью, — рассмеялась Эмили. — Но только если ты пообещаешь то же самое.

— По рукам, — протянул я ей ладонь, которую она сразу же пожала.

Мы замолчали, слушая, как за окнами ветер гоняет снежинки по стеклу. В комнате было тепло, и я вдруг поймал себя на мысли, что не хочу, чтобы эта ночь заканчивалась. Пусть даже впереди — неизвестность.

Часы пробили двенадцать.

Укутавшись потеплее в одеяла, мы выбрались на балкон. Аккуратно подстелив самый толстый плед, мы уселись на пол. Лунный свет, прежде серебристый, начал меняться: по округе скользнули алые отблески, и снег за окном вдруг стал казаться не холодным, а каким-то тревожно-горячим, будто в нем отражался не свет, а кровь.

Я машинально сделал глоток глинтвейна, чувствуя, как тепло разливается по груди, и попытался сосредоточиться. В голове роились мысли — слишком много мыслей, слишком мало ответов.

— Вот и началось, — тихо сказала Эмили, не отрывая взгляда от неба. — Смотри, луна…

Я посмотрел туда же. Лунный диск медленно затягивался тенью, и по его краю ползла багровая кайма. В этот момент я остро ощутил, насколько мы малы перед лицом этой магии. Неизвестной, древней, чуждой. Магии, которая не поддается ни логике, ни воле, ни даже страху.

Я задумался: что вообще такое эта магия? Почему она сильнее нас? Почему она способна вырывать из памяти целые куски жизни, словно кто-то вырезает страницы из книги? Я вспомнил, как в детстве впервые создал огненный шар на уроке у господина Шварца. Тогда мне казалось, что магия — это просто инструмент, как нож или молоток. Но сейчас, глядя на кровавую луну, я понимал: есть силы, которые не подчиняются человеку. Есть магия, которая не спрашивает разрешения, не объясняет, не оставляет выбора.

Может быть, она вообще не для нас? Может, мы — просто случайные свидетели, а не хозяева? Я вспомнил слова из ЛУАКРА: “магия сильнее воли”. Значит, не важно, насколько мы умны, насколько подготовлены — если она захочет, она заберет у нас все. Даже память.

— Крис, — вдруг сказала Эмили, — как думаешь, почему те воры умерли? Думаешь, их отравили?

Я удивленно посмотрел на нее.

— А с чего ты вдруг решила поразмышлять над этим сейчас? Все равно толку не будет, если мы все забудем.

Эмили пожала плечами, чуть улыбнувшись:

— Да так, время убить. — Она отложила книгу, задумчиво глядя на свои руки. — Просто… если мы все равно будем что-то обсуждать, почему бы не попробовать разобраться?

Я кивнул. В конце концов, она права — если уж сойти с ума, то с пользой.

— Ну, если подумать… — начал я, — у них были странные симптомы. Они лихорадочно упали на пол и начали кашлять кровью... Похоже на болезнь, но не на обычную. Может, это магия болезни?

Эмили оживилась:

— Вот! Я тоже об этом думала. А теперь смотри: если это магия болезни, то, может быть, она связана с чем-то еще? Можно же ей найти место в папиной теории?

Я нахмурился, вспоминая схему Люциана.

— Например… у нас есть растения. Единственная магия, хоть как-то связанная с живыми организмами. Самое то, чтобы иметь связь с болезнью.

— Ага, — подхватил я, — а еще что? Молния, Забвение… Что там с теми ворами еще было? Приказы, контроль? Магия контроля?

Эмили кивнула, задумчиво наматывая прядь волос на палец:

— Да-да. Но тут странновато… Разве что, молнию можно приплести к металлу…

— По логике того, что металлы проводят электричество? — я усмехнулся. — Слыхал о таком. Ну, допустим. Тогда… Иллюзия будет связана как раз с забвением. Обе так или иначе пытаются обмануть и… Ладно, я честно не знаю.

— А почему бы и нет? — Эмили пожала плечами. — Тогда остается Лед и магия контроля… А что, вполне подходит этой стихии. Лед сковывает, замораживает, подчиняет…

— Ага. Только вот непонятно, почему из нормальной магии мы получили какое-то… зло. Контроль, болезни, забвение… — я поморщился. — Как будто это не просто стихии, а их искаженные отражения.

— Не знаю… Может, какая-то темная магия? — Эмили шутливо пошевелила пальцами, изображая щупальца. — Бу-у-у!

Я рассмеялся, но вдруг меня осенило. Я замолчал, уставившись в пространство.

— Темная… Магия… — повторил я, и вдруг все кусочки сложились в единую картину. — Ну конечно, Эми! Что если мы не можем взаимодействовать с этой магией обычной маной, потому что есть другой вид маны? Темная мана, или как ее там… Может, она искажает обычные стихии, превращая их в нечто опасное, разрушительное.

Эмили задумалась, потом медленно кивнула:

— Это объяснило бы многое. Почему мы не можем вспомнить, почему магия сильнее нас… Может, она просто не наша. Не человеческая.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Мы были всего лишь наблюдателями, пытающимися разгадать до сей поры непостижимую тайну.

— Жаль, что мы это все забудем… — вздохнул я, глядя на Эмили.

— Не забудем! — она резко схватила блокнот и карандаш. — Сейчас быстренько… Чего? — Она уставилась на пустую страницу, потом попыталась что-то написать, но карандаш словно не слушался, линии расплывались, буквы исчезали прямо на глазах. — Блин! Что за чертовщина!

Я взял у нее блокнот, попробовал сам — то же самое. Слова не держались на бумаге, исчезали, будто их никогда не было.

— Ну, ничего не поделаешь, — я пожал плечами, стараясь не выдать разочарования. — С другой стороны, если мы сейчас смогли прийти к этому, то что нам мешает вывести это, например… завтра? Может, память и исчезнет, но мысли-то останутся где-то глубоко внутри.

Эмили вздохнула, но улыбнулась:

— Ты прав. Что ты, что я, не в первый раз сталкиваемся с трудностями. Переживем и это.

В какой-то момент я вдруг замолчал, глядя на Эмили. Она сидела напротив, растрепанная, с румянцем на щеках, и в ее глазах отражался кровавый свет луны. Я не думал, не планировал, но возможно, алкоголь в голове дал о себе знать. Я потянулся вперед и слегка коснулся губами щеки Эми.

— Эй… — она неловко отвернулась, а затем поцеловала мои губы в ответ.

Луна полностью затянулась кровавой тенью, и башня погрузилась в полумрак. Я бы безумно хотел сохранить этот момент в памяти и не хотел думать ни о чем больше.

Эми, я… — не успел я что-либо произнести, как за спиной раздался незнакомый голос.

Башня вздрогнула — или это только мне показалось? Я резко обернулся, и сердце ухнуло куда-то в пятки. В дверях балкона стоял человек. Высокий, худой, в длинном темном плаще, с лицом, которое будто бы не желало запоминаться: черты размывались, взгляд скользил мимо, но в глазах — в этих ледяных, почти прозрачных глазах — читалась насмешка и что-то еще, гораздо более опасное.

Он медленно шагнул вперед, а на его губах появилась тонкая, почти невидимая улыбка.

— Какая трогательная сцена, — протянул он, голос его был мягок, но в нем слышалась издевка. — Прямо как в плохом романе для юных леди. Жаль, что вы все это забудете.

Мы с Эмили вскочили, прижавшись друг к другу. Я машинально сжал в руке чашку, будто это могло защитить.

— Кто ты? — выдохнула Эмили. Голос дрожал, но она не отступила ни на шаг.

Незнакомец склонил голову набок, будто разглядывал нас через увеличительное стекло. Его улыбка стала шире, но в ней не было ни капли тепла.

— Вопрос не в том, кто я, — лениво произнес он, — а в том, кем вы себя возомнили. Особенно ты, — он указал на меня длинным, бледным пальцем, — раз уж присвоил себе мой дневник.

Я моргнул, не сразу поняв.

— Какой дневник? Ты про...

— О, не стоит ломать комедию, — перебил он. — Люциан Уайт, Артур Крейган и... Рональд Арден, собственной персоной, — он чуть поклонился, с преувеличенной вежливостью, как актер на сцене. — Сокращенно...

— ЛУАКРА... — прошептала Эмили, и у меня внутри все похолодело.

Артур Крейган. Я не сразу вспомнил это имя. Но в глубинах памяти я нашел нужные фрагменты воспоминаний. Именно он помог мне преодолеть барьер Люциана. Не могу только понять, если он работал с Люцианом и этим… Рональдом над Теорией Магии, то почему он сейчас… мягко говоря, бродяжничает.

— Приятно видеть, что хоть кто-то умеет складывать буквы в слова. Хотя... — он склонил голову, — я признателен: даже моя схема темной магии у вас почти получилась. Так что, так уж и быть, могу наконец-то вам все поведать.

Я сглотнул, пытаясь собраться с мыслями.

— Схема темной магии?.. Ты... работал с Люцианом и Артуром? Над теорией темной магии?

— Работал? — Арден рассмеялся, и в этом смехе не было ни капли радости. — Нет, мальчик. Я жил этим. Я был тем, кто не боялся заглянуть в бездну. Люциан... — он скривился, будто попробовал что-то горькое, — Люциан был слишком осторожен. Он хотел держать мир в хрустальном шаре, чтобы никто не разбил. Артур — вечно сомневающийся. А я... — он сделал шаг вперед, и тень от его плаща легла на пол, — я был единственным, кто понимал: истина не спрашивает разрешения. Она требует жертв.

— Может, Люциан просто не хотел, чтобы кто-то страдал, — тихо сказала Эмили.

Арден посмотрел на нее с легким удивлением, будто впервые заметил.

— Страдать? — он произнес это слово с наслаждением, смакуя каждый звук. — Мир всегда страдает, дорогуша. Вопрос лишь в том, кто страдает и ради чего. Люциан хотел спасти всех, а в итоге не спас никого. Вот уж поистине — трагедия гения.

Я сжал кулаки.

— Так это ты… Ты стер память Мине, стер весь лагерь... Ты играешь с жизнями людей, как с пешками!

Арден посмотрел на меня с легкой жалостью, как взрослый на упрямого ребенка.

— Кто бы говорил, наследник Старлайтов, — отмахнулся он. — Ты думаешь, твоя семья не играла с судьбами? Я дал вам шанс. Я дал вам знания, которые никто другой не осмелился бы даже искать. А что до лагеря... — он пожал плечами, — Они бы только мешались. Начали бы искать твою подругу, столько шуму бы лишнего подняли! К тому же… Только благодаря руинам вы узнали про электромагию. К слову, те пару воришек тоже пали жертвой только ради того, чтобы вы узнали про магию подчинения и болезней.

— Да мне плевать на магию, если остальные люди будут страдать! — выкрикнул я, чувствуя, как внутри все кипит. — И в этом виноват ты!

Арден склонил голову, его губы изогнулись в холодной улыбке.

— Какой благородный порыв, — протянул он. — Но ты ведь не откажешься от силы, если она будет у тебя в руках? Не обманывай себя, Крис. Все мы — рабы своих желаний. Даже твоя ненависть ко мне — это всего лишь маска страха.

— Крис... — Эмили осторожно коснулась моей руки. — Тише...

— Правильно, дочурка Уайта, успокой своего парня, — нахально продолжил Арден. — А ты, остолоп, лучше слушай внимательно. Тебе уготована тяжелая ноша. И то, чем тебе пришлось пожертвовать на пути познания темной магии, — лишь небольшая плата. Ты еще не понимаешь, насколько мала эта жертва по сравнению с тем, что впереди.

Я сжал зубы.

— Зачем тебе вообще нужно было так водить меня вокруг да около? Если я тебе столь важен, почему сразу не сказать все прямо в лицо? Уж как-нибудь разобрался бы в теории и без твоих намеков…

Арден рассмеялся снова — теперь его смех был почти добродушным, но в нем сквозила насмешка.

— Во-первых, так не интересно, — он поднял палец, — а во-вторых, ты так ничему не научишься. Истинное знание приходит только через боль, через сомнение, через ошибки. Я мог бы дать тебе ответы, но ты бы их не понял. Ты бы их отверг. А теперь... — он посмотрел на меня с каким-то странным сочувствием, — теперь ты готов слушать.

Он медленно вынул из складок плаща кристалл. Он был черен, как беззвездная ночь, но внутри него мерцал фиолетовый свет, словно в нем пульсировала кровь.

— Вот, — сказал он, и его голос стал вдруг очень серьезным. — Кристалл темной магии. В нем — суть того, что вы ищете. Но будьте осторожны: он не прощает ошибок. Любой магией можно управлять, если ты понимаешь ее суть. В том числе магией забвения.

Он протянул кристалл мне, и я почувствовал, как от него веет холодом, не похожим ни на что земное.

— А теперь слушайте внимательно, — сказал Арден, и его голос стал тише, но от этого только страшнее. — Мир меняется… Ветер уже не тот, что был прежде. Старые законы трещат по швам, а то, что казалось вечным, скоро станет лишь пылью на страницах забытых книг. Ты привык думать, что магия — это свет, порядок, чистота... Но ты должен понять одну истину: то, что называют тьмой, — не всегда зло. Иногда это просто то, что ты еще не осмелился понять.

— Ты все это время... пытался нас на это навести? — спросил я, едва дыша. — А зачем нам это знать? Зачем ты стер память Мине?

Арден посмотрел на меня с неожиданной усталостью.

— Она этого хотела и просила. Я думал, ты сам это знаешь. Иногда забвение — милосердие. Иногда — проклятие. Но выбор всегда за вами.

— А люди в лагере тоже хотели, чтобы их стерли с лица земли?! Или вчера все студенты так яро хотели столкнуться с Василиском?! — Я не мог сдержать дрожь в голосе.

— Василиск — не моих рук дело… Хотя, признаю, такого я сам не ожидал, — он немного задумался, — Что касается лагеря… Иногда, приходится пожертвовать парой десятков человек, чтобы спасти сотни… тысячи…

— Ты чудовище, — холодно сказала Эмили.

Арден усмехнулся, и в его глазах мелькнула искра чего-то древнего, почти нечеловеческого.

— Возможно. Но чудовища нужны этому миру не меньше, чем герои, — ответил ей он, — Вы можете запомнить меня безумцем, который заставил страдать ваших близких, или помощником, который открыл путь к истине. Но если бы я хотел навредить вам — я бы уже это сделал. А я лишь хочу сделать из вас людей, готовых помочь этому миру.

— Как-то ты не очень похож на “миротворца”, — ответил я ему.

— Я не стараюсь отыгрывать какую-то роль. Лишь делаю то, что мне хочется, и что я считаю нужным.

Он ненадолго замолчал, а затем добавил:

— Увидимся, когда вы будете готовы к настоящим ответам, — сказал он, и его голос эхом разнесся по башне, — А, точно… Вы же все это забудете…

Он задумчиво посмотрел на меня.

— Крис Старлайт, я приказываю тебе… Принеси кристалл Люциану, разберись в темной магии и вспомни все, что было в эту ночь. До встречи.

Он почти сразу же исчез. В руке у меня остался кристалл, холодный, тяжелый, пульсирующий непонятной силой.

— Похоже, это была магия контроля… И видимо, он рассчитывает на то, что это я вспомню вопреки амнезии…

Мы с Эмили стояли в тишине, и только ветер за окнами напоминал, что мир еще существует.

— Крис... — прошептала Эмили, — что теперь?

Я посмотрел на кристалл, и впервые за всю ночь почувствовал не страх, а странную, ледяную решимость.

— Теперь... мы попробуем вспомнить все. Даже если магия будет против.

Я уже не помнил, как вырубился спать в ту ночь. Впрочем, вся ночь после двенадцати тоже исчезла из моей памяти.