— И победительницами в номинации «Лучшая женская роль» в этом году становятся… Аканэ Курокава и Кана Арима! Поздравляем обеих с этим выдающимся достижением.

В тот момент, когда ведущая произнесла эти слова, зал взорвался вспышками фотокамер.

Кана Арима инстинктивно изобразила улыбку; если она чему и научилась за те почти 20 лет, что на неё наставляли объективы, так это подделывать её максимально убедительно.

Пресс-конференция проходила в банкетном зале отеля в центре Токио. Сверкающие люстры на потолке, стены, украшенные дамастом, роскошный красный ковер под ногами и логотип «Японской театральной премии» за их спинами. В такой обстановке оказались Аканэ и Кана.

Недавно спектакль «Сёстры-шипы», где они обе сыграли главные роли, стал хитом. С премьеры и до закрытия все билеты были распроданы. Успех был настолько ошеломляющим, что постановку уже одобрили на новый сезон, который должен был начаться в следующем месяце. Как следствие, Кана и Аканэ удостоились чести стать лучшими актрисами года.

Ведущая обратилась к репортерам в зале:

— Аканэ Курокава-сан и Кана Арима-сан — актрисы, чьи исключительные карьеры начались ещё в детстве. В их послужном списке немало совместных фильмов и спектаклей. Я рада возможности взять у них интервью сегодня и узнать об их впечатлениях друг о друге.

— Кана Арима-сан, — ведущая переключила внимание на Кану. — Ваша первая совместная работа состоялась на прослушивании у Нидзино Сюго, того самого режиссёра «Сестёр-шипов», верно?

— Да, всё верно, — кивнула Кана.

Они впервые встретились с Нидзино Сюго, когда им было около двенадцать лет. К настоящему моменту они вместе участвовали в трёх его постановках (или в четырёх, если считать второй этап того самого прослушивания).

— Арима-сан, каким было ваше впечатление о Курокаве-сан в те времена?

— Дайте подумать… — Кана на мгновение задумалась.

«Что ж, стоит ответить честно».

— Она была очень странной девочкой. Готовой преследовать человека по пятам, чтобы подготовиться к роли. Это, пожалуй, описывает её лучше всего. Честно говоря, её присутствие иногда меня пугало.

— Погоди, Кана-чан, неужели обязательно выставлять всё в таком дурном свете? — запротестовала Аканэ, сидящая рядом, её голос звучал высоко и сбивчиво.

Среди репортеров пробежал смешок. Они решили, что Кана просто шутит. Никто из них не знал о привычке Аканэ к запредельно глубокому анализу личности.

Ведущая перевела взгляд на Аканэ:

— А вы, Курокава-сан, что думали об Ариме-сан?

Аканэ взглянула на Кану.

— Что она не только язвительный человек, но и обладает невероятно скверным характером. Я со счёта сбилась, сколько раз она заставляла меня плакать в те дни. Если уж на то пошло, то вместо «Гениальной девочки-актрисы, которая может заплакать за десять секунд», её прозвищем должно было стать «Гениальная девочка, которая заставит других рыдать за десять секунд», это ей подходит больше.

Зал рассмеялся ещё громче.

— Ты опять перегибаешь палку… — прошипела Кана.

Не дрогнув под ядовитым взглядом Каны, Аканэ продолжила:

— В прошлом мне казалось, что Кана-чан — человек, которого трудно понять. Но теперь я считаю, что проанализировать её совершенно невозможно.

— Совершенно невозможно?

— Она та актриса, которую я никогда не смогла бы сымитировать. Попробуйте заглянуть ей в душу, и каждый раз вы найдете там что-то новое. У неё огромный арсенал навыков; я даже не уверена, как её определить: свободолюбивая или, может быть, разносторонняя. По крайней мере, так вижу я. В конце концов, — добавила Аканэ, — никто не доставляет мне столько хлопот, сколько Кана-чан.

«Это что… была похвала?» — Кана проглотила колкость.

— Настоящая заноза здесь — это ты.

— Так что понять её было целью моей жизни в то время. Но, учитывая её извращенный характер и то, какая она странная, это был тот ещё вызов.

— А моей целью было держаться от этой девчонки как можно дальше. Её глаза меня пугали, — парировала Кана, чем вызвала новый взрыв смеха в зале. Для присутствующих это была лишь милая дружеская перепалка.

— У вас замечательная химия, — радостно продолжила ничего не подозревающая ведущая. — Время от времени я слышу слухи, что вы втайне ненавидите друг друга, но отсюда я ясно вижу, что вы близки с самого детства.

— Что? — Аканэ наклонила голову. — Но я действительно её ненавижу.

Кана, не теряя ни секунды, ответила с ухмылкой:

— А я ненавижу тебя в сто раз сильнее.

— Ну вот, опять вы за своё, — криво улыбнулась ведущая. — Что ж, две героини в вашей последней пьесе постоянно сталкивались лбами, так что, полагаю, это часть вхождения в роль.

Аканэ подхватила мысль и кивнула:

— Да, мы просто шутим. Мы даже репетируем вместе время от времени, верно, Кана-чан?

Вместо ответа Кана оттянула веко и высунула язык, заставив зал снова хохотать.

Были ли их отношения хорошими или плохими? Наверное, даже у них самих не было однозначного ответа. Скорее, они считали, что так даже лучше. Их связь не вписывалась в простые определения вроде «подруги» или «соперницы».

«Мы словно затянувшийся этюд», — подумала Кана.

Эта глубокая привязанность, от которой не избавиться, даже если попытаться. Иногда они просто две актрисы, отдающие себя одной пьесе. В другое время — соперницы в любви, влюбленные в одного парня. А в трудные минуты Аканэ могла быть близким другом, с которым можно разделить горе так, как ни с кем другим.

Это вечно меняющиеся отношения. За эти годы они примерили столько разных ролей. И этот этюд наверняка продлится еще долго.

— Ну, как бы это сказать… — Кана взяла микрофон. — Не могу отрицать, что я сегодня здесь благодаря этой девушке. Я твёрдо решила никогда ей не проигрывать.

— Верно, — подтвердила Аканэ. — Я тоже благодарна ей за то, что до сих пор в театре. Она была первой, кто указал мне на мой талант.

Кана мельком взглянула на Аканэ.

— В следующий раз я заберу этот приз единолично.

— Это мои слова, — ответила Аканэ с улыбкой, в которой читалась та же непоколебимая решимость.

В этот момент снова началась бешеная канонада вспышек. Фотографы ловили момент, когда они смотрели друг другу в глаза. «Решимость двух соперниц и то, что за ней стоит» — наверняка в газетах опять напишут какую-нибудь подобную чушь, подумали обе.

— Тогда, Курокава-сан, — обратилась ведущая к Аканэ. — Кому бы вы хотели посвятить эту награду?

— Раз уж вы спросили… Я бы хотела посвятить её своей семье, коллегам из студии «Лала Лай» и всем людям, которые присматривали за мной, когда я была ещё ребёнком в детской труппе.

— Уверена, все они очень рады, — ведущая усмехнулась и переключилась на Кану. — А вы, Арима-сан?

— Я посвящаю её своим коллегам по идол-временам. Эти девочки всегда были рядом в трудные минуты. И ещё… — Кана посмотрела прямо в камеру в первом ряду. — Я хочу выразить благодарность своей маме, которая всегда поддерживала меня с самого детства.

— Понимаю. Уверена, сейчас она просто в восторге.

Для ведущей это был лишь дежурный вежливый комментарий, который она произнесла с широкой улыбкой. Однако в глубине души Кана не была в этом уверена. Если её мать вообще узнает о награде, вряд ли это её хоть как-то тронет.

Спустя несколько лет после того прослушивания, когда Кана раздумывала, идти ли ей в старшую школу, мать уже потеряла к ней всякий интерес. Как только работа, связанная с образом «ребёнка-актрисы», иссякла, мать пришла к ней и сказала: «Твой дедушка повредил бедро, так что я переезжаю к нему, чтобы ухаживать за ним».

Для человека, который обожал вмешиваться во все аспекты жизни Каны, она исчезла поразительно быстро. Оставила Кану одну в этой квартире, а сама скрылась в провинции.

Итог: Кана осталась одна в мире шоу-бизнеса. Она примкнула к агентству «Strawberry Productions», посвятила себя работе идола в группе «B-Komachi» и одновременно изнурительно боролась за любые роли. Плоды её труда наконец созрели, и теперь она стоит на этой торжественной сцене.

Кана могла бы попробовать позвонить матери, но не ждала ничего, кроме равнодушной реакции. В каких бы пьесах она ни играла, какие бы награды ни получала, ответом всегда было вялое: «Ясно, ты молодец».

С тех пор как Кана переросла возраст «ребёнка-звезды», а мать перестала лезть в её дела, их отношения стали похожи на отношения совершенно чужих людей. Было так много всего, что Кана хотела высказать матери: какой эгоистичной и бессердечной та была, как ей хотелось, чтобы её любили сильнее.

Но всё это уже не имело значения.

«Хватит. Мать уже успела отбросить всякую привязанность к «Гениальной девочке-актрисе Кане Ариме». Так тому и быть; для нас обеих лучше оставить всё как есть.»

Кана постепенно осознала: «Мы с мамой — разные люди, и нам нужно стать независимыми друг от друга. Мама и так несчастный человек, не стоит загонять её в угол. Она просто смирится с тем, что мать слаба духом — сочтет это своего рода семейным милосердием.»

В конце концов, мать была ослеплена блеском индустрии. Она видела в Кане, на которую возлагала свои мечты, продолжение самой себя. И она отказалась от этой части себя. Возможно, ей стало душно пытаться удержать свои надежды, когда всё вышло из-под контроля.

Размышления об этом не вызывали у Каны гнева, только жалость.

«К тому же… — подумала Кана. — Я больше не играю ради неё. Если я сейчас живу и дышу, то ради гораздо более драгоценного чувства в моей груди».

Человек, с которым Кана больше всего хотела разделить радость, был тем, до кого уже нельзя было достучаться словами.

※

Пресс-конференция закончилась, ночь миновала, и вот теперь Аканэ Курокава неспешно прогуливалась по городу.

​Сегодня был выходной. Редкость, которой она не знала уже очень давно. Стояла ясная погода, и приятный зимний ветерок холодил кожу. Идеальный день для того, чтобы просто расслабиться и ни о чем не думать.

«​Сходить ли в кино на один из недавних блокбастеров или провести время за чтением в одном из любимых кафе?» Аканэ раздумывала над различными способами досуга, но в итоге выбрала чтение и неожиданно для себя задремала. Когда она проснулась, на улице уже вечерело.

​Жизнь в одиночестве постепенно превращала её в бездельницу, по крайней мере, ей так казалось. Раньше она никогда не позволяла себе так прожигать день, но мамы больше не было рядом, чтобы отругать её за это. Впрочем, при её плотном графике и постоянном недосыпе было вполне естественно, что редкие свободные дни проходили именно так. Она встала, накинула пальто и направилась к конкретному месту, до которого можно было легко дойти пешком.

​Спустившись на двух разных лифтах из своего жилого комплекса, она миновала лобби и после обычной десятиминутной прогулки вышла к самому заурядному пешеходному мосту.

​Остановившись посреди моста, она сделала два шага влево. Там она оперлась локтями о перила и положила на них лицо.

​Сумеречное небо освещало мост, то самое место, где она когда-то разговаривала с ним.

​«Сегодня я болтала с Руби-чан на телестудии», «Режиссёру снова не удалось сходить на свидание», [П. П. Блин, Тайши, мой мальчик, нет] «Кана-чан совсем не меняется…»

«​Когда я так говорю, могу слышать его ответы, по крайней мере, от того «него», что живет внутри меня.»

«​Разумеется, я просто разговариваю сама с собой, упорядочивая мысли. Это мой маленький ритуал; он помогает мне почувствовать, будто его душа всё ещё в этом мире.»

​На верхушке ближайшего столба каркнул ворон. Аканэ повернула голову и заметила девушку, чьи длинные волосы развевались на ветру.

​— Всё как обычно, да?

​Это была Цукуёми-чан, юная актриса, снимавшаяся в «15 лет лжи».

​С тех пор она сильно выросла и превратилась в пугающе ослепительную красавицу. Её наряд совсем не походил на форму местных школ; скорее, её полностью чёрная матроска больше подошла бы для похорон.

​Цукуёми-чан пристально посмотрела на меня с едва заметной улыбкой.

​— Тебя не касается, чем я занимаюсь в свой выходной.

​— Но это выглядит нездорово. Будто ты не можешь до конца принять его смерть.

«​Она обожает этот свой снисходительный смешок. Мы постоянно сталкиваемся, хотя никогда не договариваемся о встречах. Такое чувство, будто она давно за мной следит.

​Раньше я наводила о ней справки. У неё были загадочные, глубокие связи с семьей Хошино, поэтому я попыталась проверить её прошлое, и в итоге лишь разворошила осиное гнездо.»

​— Тебе не стоит даже думать о том, чтобы вернуть мертвых. Это ересь.

​— Даже если это ересь, способ ведь существует, верно?

​Она была частью мира оккультизма.

​«Рожденная в семье потомственных и высокопоставленных синтоистских священников, она была «девочкой без имени», принадлежащей миру, абсолютно чуждому мне. Миру, в котором, например, владели техниками, способными вселять воспоминания умерших в новорожденных.

​Если такие техники существуют, то, возможно, их можно воспроизвести.

​Может быть, я смогу встретиться с ним ещё раз.»

​Цукуёми-чан вздохнула, будто видя мои намерения насквозь.

​— Не уверена. Ты можешь ступить на путь, который ведет прямиком в ад.

«​Бросив эти слова, она направилась к чёрному «Сенчури», припаркованному у моста. Водитель, казалось, сердито нахмурился, глядя на меня.

​Я была готова отправиться в ад вместе с ним, если потребуется.

​Моя битва не окончена, ещё нет. Мне нужно изучить всё, что только можно, пока в этом не появится смысл. Только тогда, чувствую, я смогу наконец примириться со своим разбитым и скорбящим сердцем.»

※

Кана Арима сегодня снова стояла перед надгробным камнем, и на её лице застыла суровая гримаса, напоминающая лик гневного божества. От букета синих горечавок, который она принесла, исходил нежный аромат. Она возложила цветы и, не заботясь о приличиях, села на край плиты.

— Господи, тебе повезло, что ты этого не видишь. Мир всё такой же жестокий и грязный. Иногда я думаю, что, может, мне тоже стоило уйти пораньше, как ты. Но всё же, прикинь — я получила премию за лучшую женскую роль. Не думаешь, что для меня это чертовски крутое достижение?

Она продолжала говорить в пустоту.

— Ну, мы с Аканэ Курокавой разделили приз. Я не в восторге от этого, но всё равно хотела доложить, что достигла одной из своих целей.

— Но это еще не всё… — Кана приподняла уголки губ. — Я объезжу весь мир и буду работать в Голливуде. Я проживу жизнь до последнего вздоха и стану актрисой, определившей эпоху. Настолько влиятельной, что даже премьер-министр будет выражать соболезнования в связи с моей смертью, и обо мне будут говорить тысячи лет.

Она подняла голову к синему небу, которое молчало, но Кана продолжала изливать душу.

— Что думаешь? Завидуешь, да? Это всё вещи, которые ты больше не можешь сделать. Скажи мне, что завидуешь, что завидуешь моей жизни. Пожалей о содеянном, скажи: «О, если бы только я не умер».

Голос Каны становился всё слабее, и постепенно её привычная грубость отступила, давая волю истинным чувствам.

— Черт, это так бесит. Имел бы хоть каплю смелости вылезти оттуда, хоть зомби.

«Затем, еще раз…»

Когда она попыталась продолжить свою тираду, по её щеке скатилась одинокая слеза.

— Проклятье, нельзя так пренебрегать слезами актрисы. Интересно, ты когда-нибудь это понимал? В конце концов, я всегда плачу перед тобой.

Умение заплакать по щелчку пальцев больше не было частью арсенала Каны. Она не хотела, чтобы её образ актрисы ассоциировался с этим — это был её способ порвать с прошлым «ребенка-звезды».

«Прощай, я-плакса».

Так она думала, но сейчас её глаза были полны слез. Это были слезы скорбящего и разбитого сердца. Глубоко внутри оно всё еще хранило память о нем, не в силах оправиться от внезапной разлуки.

«Я никогда не смогу забыть».

Радость от встречи с ним снова, после всего, что она пережила в детстве. То, как она была счастлива, узнав, что он всё ещё играет. Она до сих пор отчетливо помнила моменты их юности.

— Я никогда не забуду.

Кана Арима рассмеялась сквозь слезы. «Я сделаю эту боль частью себя и пронесу её со смехом».

«Всё, через что я проходит, станет частью моей актерской игры. Будь то боль в груди или любые трудности — я использует всё это, чтобы пробиться в этом мире.»

«Просто смотри на меня. Я не забыла своё обещание».

«Я стану твоей звездой» — вот в чем я клялась тогда.»

«Тогда смотри».

«Упрямая и сильная Кана Арима.»

«Я стану звездой, ослепительной, как никто другой. Той, что сияет даже на самом ярком небосводе.»