Биотехнологи надрывали связки в бессильных мольбах, в то время как немногие воины с молитвами на устах поднялись, чтобы встретить натиск орды. Подголосками тянулся шум крушащихся столов и падающих приборов — пока еще растаивающий на фоне, но неуклонно нарастающий.

«Не может быть…»

Культиста кольнула ужасная мысль: твари из города пробрались и сюда. Это объясняло внезапную вспышку болезни. От Инородной хвори не защититься наспех преобразованным Эфирным куполом.

«Но как уродцы здесь оказались? Кто разнес инфекцию? И насколько давно?»

Гортикус антиобразовал энергетический щит. Но шторы побоялся распахивать.

«Меня будет видно как сквозь витрину. Нет, пусть лучше думают, что тут никого нет».

Прислонился ухом к окну. С первого всхлипа Эфирных датчиков не минуло и десяти секунд, но убойные вопли уже едва ли не заглушали Эфирную рынду. И на передний план дьявольской мелодии страданий все чаще выходили нечеловеческие, утробные нотки. Культист сплюнул, упал на колени и зарыгал. Монстры ревели похожим образом: как если бы звуки рвоты прокрутили задом наперед и добавили щепотку львиного рыка.

Утихомирив позыв желудка и игнорируя изжогу, Гортикус набрался смелости понаблюдать за резней сквозь щелочку.

«Вдруг чем помочь смогу?»

Увиденное вмиг перечеркнуло идею. Масштаб бойни до ужаса велик.

Половину первого этажа вольеров затянуло зеленовато-багровым туманом из трупной муки и крупнозернистых вирусных бактерий. Дымка накатывала волнами, пенясь и взрыхляясь. Она будто старалась утаить истину, позволить разуму самому нарисовать зверское растерзание культистов.

Люди и чудовища корчились в клубящихся миазмах, дергаясь, рыча и шипя. Повсюду разлетались отрубленные конечности, торсы, отсеченные головы. Биоинженеры с низким болевым порогом страшно загибались или хватались за голову. Легкая добыча. У них, в отличие от Гортикуса, не было времени сообразить, что болезнь уже давно проела мозг и кровоток.

Совсем как ждущий рассвета бутон, некротический тиф жаждал смерти носителя — только тогда лепестки биологического кошмара распахивались по-настоящему.

Повсюду паника, погромы и трупы.

Трупы, трупы, трупы, трупы, трупы — все сплошь из беспорядочно раскиданных трупов и разлагающихся частей трупов, прямо как на скотобойне. Живые мерли как мухи, а мертвые оживали перерождаясь — ни минуты покоя даже в загробном мире.

Сначала в рот и открытые раны, клокоча и стрекоча, заползала паукообразная саранча. Бывало первее них безжизненные кожные мешки битком набивало некротическими хлопьями. Но неважно, от чего шмат мертвой плоти заражался; итог не менялся.

С влажными звуками разрезаемого мяса покойники и их тлетворные куски трансформировались в зубоскалящую мерзость на кривых ногах. До того блевотной она была над вид и запах, что складывалось ощущение, словно на нее действительно опорожнились.

Лицо с горлом трескались и раскраивались надвое. Получалась пасть в виде широкой вертикальной расселины, напичканной сколотыми спицами из эмали. Косые порезы на плоти усеяли паразитические усики — будто расклеившиеся подвижные швы. Из рук выскакивали загнутые, как косы, двухметровые костяные лезвия, блестящие от крови. Опустевшие лоскуты кожи и мышц болтались у таза разорванными рукавами. У некротических чудовищ с большими и крепкими телами вырастали еще две пары клинков: из брюха и лопаток.

Некоторые разбухали и раскисали до размеров будки Гортикуса, в которой вмещалась тройка упитанных людей. Пузатые отродья походили на подушки, набитые совсем не пухом, но взрывчатой субстанцией и муравьиными паразитами. Культисты, что находились вблизи детонации ходячей вирусной бомбы, умирали мгновенно. Дальних пожирали наплывы осклизлых насекомых, отправленных в полет на сотни метров мощной взрывной волной.

Другие монстры ужимались, твердели и костенели, преобразуясь в размытую алую тень из лезвий и когтей, клыкастый убийственный смерч со сверкающими дикими глазами. Худосочные кровопускатели двигались сумасшедше быстро, порой настолько, что Гортикус неволей предположил, словно они телепортироваться умели. За жалкий миг чудища преодолевали десятки метров, а в следующий выпускали очередной жертве кишки. Градус смертоносности зашкаливал. В бою они издавали нечленораздельное бормотание, похожее на многократно ускоренную речь. Резвые выродки никогда не стояли на месте. Даже когда казалось, что так и есть, удары и преобразования проходили через них как сквозь голограмму. Гортикус не раз протирал глаза, но все равно ему казалось, будто сверх-быстрые головорезы — глюки реальности, визуальные ошибки в пространственно-временном коде. И тем не менее Крафтеры Второго Ранга умудрялись их зарубить, что возвращало надежду в телесность тварей. Единственная слабость изворотливых кромсателей — хрупкость. Они убивали одним ударом, но и в них было достаточно разок удачно попасть.

Гортикус обратил взор к потолку. Так как он работал с краю первого этажа вольеров, то прекрасно видел все три яруса, держащиеся на цилиндрических колоннах-лифтах.

Огромные создания, напоминающие летучих мышей, проносились над головой, и их крылья издавали громоподобный звук. С этажей падали ожившие трупы, изуродованные инфекцией. Одни плюхались на пол, больше не вставая. Другие поднимались, но опасности не представляли: они напоминали кривоногий полуфабрикат мяса механической обвалки, размозжить который мог без труда даже неискушенный в битвах ученый.

После тщательных наблюдений за эпидемией Гортикус пришел к неоднозначному выводу:

«Это не те монстры из города, не те, нет. Они… они как будто другие».

Послушник пытался мысленно сформулировать, что же конкретно отличало некротические кучки мерзости в Лаборатории от обезличенных воплощений ярости в Фатуме.

На ум приходили только сходства.

Оба вида чудищ порождает неизвестный паразитический вирус. И те и другие монстры постепенно эволюционируют, становясь сильней с усваиванием новых цепочек генного кода иномирцев и людей. Как последний штрих таинственной связи кровавых существ — их неусыпно сопровождает таинственный жуткий туман, калечащий разумы и искажающий мертвую плоть.

И тем не менее какая-то деталь, незримая особенность тварей, буйствующих в Фатума, не давала Гортикусу покоя.

«Есть что-то… неправильное в них, — думал он, безотчетно распахивая шторы чуть шире. — Больше звериного, больше чего-то потустороннего. Иного…».

Наконец культист подобрался вплотную к откровению:

«Иного! Ну конечно же, Иного!»

Подневольные пальцы перемахнули со штор на дверную ручку.

— Создания в городе Инородного происхождения, как говорили в новостях… — пробормотал Гортикус с пустым взглядом. — А в Лаборатории… Их создал Крафтер! Это шаблон! Диверсия!

Когда в зрачки служителя Экстера снова прокрался блеск осознанности, он узрел себя выходящим из кабинки подъемного крана. Вслед за возвращенной вменяемостью накатила страшная головная боль.

Гортикус припал на колено, пораженный своей же глупостью и психическим огнем инфекции, что выжигал рассудок дотла.

«Как я мог… Как… Этот долбаный вирус…»

Послушник был бы и рад запрыгнуть обратно в безопасное место, но двинуться никак не получалось: мышцы свело точно при судорогах. Трупная зараза замылила глаза и закупорила уши. Лишь нос не заложило, о чем Гортикус скорее жалел. По выходу из кабинки отнюдь не свежий воздух окопался в ноздрях, а тяжелый смрад крови, горелой плоти и чего-то еще, напоминающего протухшие водоросли.

Усилием воли культист расчистил мутную пелену на глазах. И первое, что увидел — громадную тень из щупалец, косовидных клинков и клыкастых ртов. Чудовище было сзади и сверху: забралось на крышу кабинки. Не ровна минута, как оно бросится на обессилившую жертву.

«Значит, вот каков будет мой конец…»

Вопреки обреченным мыслям, Гортикус потянулся к взрывчатке во внутреннем кармане мантии.

Если и была вещь, которой рабочий не воспротивился за пять лет служения в Экстерминиуме, так это его главное кредо.

«Так умрите же с оружием в руках, чтобы стать предвестником для гибели тысяч других», — онемевшими губами процитировал Гортикус, активируя Артефакт.

***

Тайден наслаждался вкусом прошлого, но, с оглядкой на настоящее, вкус у него был как у золы, пропахшей разлагающимися надеждами. И даже так культист уплетал воспоминания за обе щеки, ведь они всяко слаще погибели, с коей назначена встреча с минуты на минуту.

Смерть не любит оправданий, и Тайден прекрасно понимал это. Последователю Экстера не оставалось ничего другого, кроме как гадать, какие действия привели его на Высший Суд.

…Когда Кенра убежал за детьми на второй этаж, капитан бросился его догонять. Совсем скоро нашел негодяя в пыточной, на стыке между наблюдательной и испытательной частями. Он стоял на коленях, прикладывал ладони к стеклу. Тайден злорадно усмехнулся, удовлетворенно погладил живот с грудью. Да, все случилось так, как и было им задумано: ‘’маленькое светопреставление’’ случилось прямо на глазах Кенры. Шалость удалась.

За капитаном числился грешок: он страшно любил издеваться над коллегами по цеху, причем скрытно. Десятки культистов стали инвалидами по его вине, а несколько и вовсе покончили жизнь самоубийством, не выдержав психических травм. После очередного покушения Тайдена вычислили ‘’по почерку’’ и набросились с обвинениями. А тот лишь пожимал плечами да давил мерзкую улыбку. Весомых улик культисты не нашли — лишь фантомные следы. Тайден остался на должности капитана, изредка проворачивая издевательские трюки над неугодными послушниками. Именно поэтому у ребят из Лаборатории он вызывал отвращение, презрение.

И сегодня на задании по сопровождении ему выпал особенный час: узреть отчаяние подростка, совершенно не закаленного жизнью.

Точно повинуясь божественной воле, он, пока гнался за Кенрой, связался по Артефакту с той группой, что вела малышей на убой. Провожатый не знал их мысленной частоты, а просто выбрал наугад. Шанс один из десяти тысяч. И Тайдену повезло. Но он словно и не заметил своей чудовищной удачи, а как ни в чем не бывало проинструктировал послушников. Капитан приказал рабочим ускориться, велел как можно скорее кинуть детей в ‘’испепелитель’’.

И они успешно выполнили просьбу. Культисты успели, а Кенра — нет.

Картина маслом: юноша упал на спину с распростертыми руками. Он не кричал, не дергался. Лицо устрашающе бледное, словно мукой посыпанное. Широко раскрытые серые глаза пусты. Дыхание едва слышное и хрипловатое, точно краденое у старца на смертном одре. Провожатый не замечал, как заместо потухшего блеска жизни в зрачках Кенры разгоралось адовое инферно ярости. А все потому, что парень начал истекать кровью. Красная жидкость хлестала их всех отверстий на лице, раскрашивая в красный белоснежное кожное полотно.

Это проблема. Очень, очень большая проблема. Тайден, конечно, не думал о кончине подростка. Темный Апостол рассказал о его невероятной регенерации. Но тащить Кенру в таком состоянии к Лаборанту все равно что проситься на эшафот. Провожатый не должности — он головы лишится, если начальник узнает о его попытке изувечить ‘’ценный биоматериал’’, — так Джеки обозвал юношу.

Тайден попросил о содействии нейрохирургов в испытательной части помещения. Необходимо было привести Кенру в подобающий вид: вколоть адреналин, успокоительное. И обязательно убедить, что никаких детей здесь не убивали. В конце концов, можно списать все на психические волны от машины Лаборанта в центральном секторе. Но парень навряд ли поверит в подобную чушь. Все-таки недооценивать его не стоило. Именно поэтому капитан решил смягчить, разрыхлить сознание подростка Артефактом Аспекта Разума, который часто носил с собой. С дополнительной помощью заверить Кенру в подмене воспоминаний будет проще простого.

Разобравшись с деталями прекрасного плана, Тайден уложил парнишку посередине испытательной комнаты, уверенный, что он еще с минуту не пробудится после шока. А суетящиеся биотехнологи тем временем искали нужные препараты.

Но не успел провожатый облегченно вздохнуть, как увидел нечто вопиющее, до коликов нежелательное: Кенра проснулся, приподнялся на локтях.

Юноша еще не успел открыть глаза, а у Тайдена уже засосало под ложечкой. Что-то было не так. Словно сверкнула молния и вот-вот должен прогреметь гром. Это тягучее чувство хватало время за руку, приостанавливая естественный ход вещей, и фокусировало взгляд к одной-единственной точке в пространстве.

Похожее волнение капитан испытал на недавнем задании по ликвидации неудачного эксперимента Лаборанта. Перед ним будто снова оказался тот подопытный, за спиной которого прятался гигантский тарантул, жаждущий, когда добыча подберется поближе.

Боевое чутье не обмануло Тайдена тогда, не обманывало и сейчас. Нужно действовать. Немедленно.

Он потянулся к клинку на поясе, и именно в эту секунду Кенра распахнул веки.

Капитан окунулся и увяз как насекомое в глазах, похожих на две рваные кровоточащие раны. Ему было больно смотреть на подростка, но он не мог отвернуться, словно какая-то неведомая сила парализовала мышцы и нервы. И что самое странное, Тайден не чувствовал опасности, хоть в горле застрял ком и гудело в ушах. Инстинкту самосохранения точно наступили на горло: как бы он не набирал воздуха, как бы не хотел завопить, на выходе получалось сдавленное блеяние, а не отрезвляющий крик.

Биоинженеры за спиной провожатого так же замерли. Смех умер у них в глотках. Слышался только слабый гул механизмов и журчание жидкости в насосах.

Тянулись секунды, а вместе ними натягивались и нервы.

Кенра начал подниматься — острыми рывками, прямо как зависающее изображение на экране компьютера. Культистов будто накрывало тенью иного измерения: лампы тускнели, приборы глохли, температура катилась к нулю.

Когда парень встал, то завернулся в дырявый саван темно-малиновой энергии. Кисточки и веревочки импровизированного балахона либо рассыпались серым пеплом, либо взлетали алыми снежинками. А на лицо будто навесили тюль: просачивающийся сквозь кожу белый пар загородил лицо. Впрочем, белесая дымка не укрыла двух багровых колодцев вместо глаз и сползающей по кадыку крови, окрасившейся в цвет копоти.

Затем произошло нечто ужасное и в то же время завораживающее.

Кенра бешено рассек предплечья. Из артерий просочилась вязкая чернильная субстанция — кровью это Тайден ни в жизнь бы не назвал.

Насыщенная жидкость плотно окутала предплечья и кисти на манер облегающей ткани.

То же самое повторилось с грудью и шеей.

Наконец Кенра поднял руки ко лбу и зацарапал по нему.

Хлюпающие и скребущиеся звуки оглушали Тайдена, ноздри забивались тяжелым запахом металла и гари, а от горького привкуса меди выворачивало желудок.

Движения юноши сначала были медленными, будто неуверенными, проверочными, но постепенно ускорялись, набирали в силе и неистовстве.

Когда завиднелась черепная кость, Кенра схватился за волосы.

Потолочные лампы взбесились в световой эпилепсии. Лопнула одна, взорвалась вторая. Температура понизилась на градус, потом еще.

Чем больше Кенра стягивал с себя лицо, тем темнее и холоднее становилось в комнате.

К той минуте, когда монстр показал свое истинное обличие, лишь несколько жалких ламп рассыпали тусклое сияние на культистов, мигая раз в несколько секунд. И один светильник остался над Кенрой — как прожектор над солистом сцены.

***

По Фатуму роились ненасытные сонмы Инородных пожирателей.

Подавляющее большинство напоминали жуков и пауков из-за своих острых длинных лапок, хитиновой брони, вытянутых осклизлых брюшек и жвал; самые маленькие верещащие твари были размером с крысу. Никто не мог спастись. Сотни пилозубых тарантулов ловили беглецов, забирались в рот, потрошили изнутри. Наружу, выедая брюхо, выбиралась уже подросшая в размере и количестве текучая орава членистоногих. Судьба дающих мельчайший отпор казалась гуманнее: за них принимались особи покрупнее, габаритами с автомобиль или грузовик, оттого смерть борющихся граждан наставала быстрее. Монстры наскакивали на сопротивленцев, откусывали им головы, расчленяли, протыкали, разрубали, а затем бросали на прикормку мелким исчадиям. Инсектоидных особей порождали летучие тучи клещей и саранчи: кровососущие создания окружали жертв, прогрызались в тела и паразитировали на них, трансформируя в рассадники органических кошмаров — полуживых инкубаторов. Иногда людей с иномирцами просто сжирали до костей.

Реже встречались чудища в буквальном понимании: с меховой шерсткой, многопалыми когтистыми конечностями, огромными игольчатыми ртами, набухшими мышцами. Этот виток мутаций происходил из звероподобных иномирцев. Некоторые не утратили прирожденных черт, пусть отрастили крылья, костяные наросты и щупальца. Другие же мутировали настолько, что ничем, кроме как насмешкой над природой, их нельзя было назвать.

Помимо стай насекомых богомерзких отродий плодили пунцовые миазмы. Они выглядели как опаленные летающие флаги, измокшие в крови и сшитые из мученических гримас. То были духи мщения, разбитые осколки неистовства, отголоски первоначального зова плоти. Они охотились на сильных Крафтеров Второго Ранга: закручивали разум в водоворот страданий, бросали сознание по обратную сторону безумия. Но не убивали. Жертвенных агнцев вели по местам сражений, уберегая от легкой смерти. Когда в одном месте скапливалось более десятка одержимых, начинались метаморфозы. Тела разлагались, склеивались и трамбовались, чтобы вылепиться в истинного сеятеля резни: солдата неумирающей гвардии из Падшей Реальности, гуманоидного трехметровые легионера, адаптирующегося и эволюционирующего с каждым новым убийством. Багряных воинов было кратно меньше прочих хтонических уродцев, зато сражались они куда смертоносней.

Ассимилируясь с сильными противниками, бессмертные изверги усваивали поглощенные ткани, самосовершенствуясь. Одна пара конечностей у них выполнена в мечевидной форе. Для рубящих ударов. Другая пара переделана в зазубренные клинья. Для уколов и тычков. Из плечей выглядывали трубчатые отростки, стреляющие липкой тлеющей слизью. Слабые места защищены пластинчатой броней. Уплотненный пульсирующий материал, выведенный из генома человеческих костей и зубной эмали, мог выдержать натиск даже простеньких синергий, а заостренный — разрезать антиэфирную сталь как масло. От кровожадных воинов тянулись горючие эманации — всегубительная Инородная энергия. Темно-карминовая скверна расщепляла любую материю как сильнейшая кислота. Сталкиваясь с другими преобразованиями, кроме природных, — вмиг их истребляла.

Генно-модифированные инфернальные воины рвали и метали, кроили и кромсали, пожирая плоть и разум врагов. Они не чувствовали боли, не знали усталости, им чужда пощада. Они — персонификация чистой необузданной ярости. А если и удавалось размозжить мессий бойни, превратить пастырей истребления в кровавую щебень, рано или поздно кроветворные легионеры восставали как фениксы из осклизлого пепла.

С орлиной высоты катастрофа казалась еще хуже, чем в очагах сражений.

По Фатуму змеились багровые полосы: реки крови и пруды ихора. Они выглядели словно вспоротые жгутики вен, ползущие по воспаленному организму города. Как только телесные соки заливали район, по центру багрового озера становился Инородный легионер. Жидкость, оживая, впитывалась в телесный сосуд как в губку. Губитель плоти разбухал и разжижался, мутируя в желейный мясной холм с сотнями ртов и костяных наростов. Получившиеся аморфные создания медленно тащились по дорогам на своих эластичных когтистых лапках. Они пожирали все, что попадалось под зубья, включая камень, бетон и железо. Из абсорбированного хлама сформировывалось новое орудие.

Несчастные, угождающие под чавкающую многотонную кучу гнили, умирали в страшных муках: они тщательно прожевывались и становились частью биомассы, стонущей, хныкающей, вечно голодной.

Некоторые ‘’реки’’ и правда оказались червями, точнее — исполинскими созданиями, похожими на них. Огромные и длинные, как поезда, склеенные из тысяч потрошеных организмов и кусков зданий. Неимоверно большие пасти с острыми как бритва зубами предваряли не менее внушительные, похожими на пещеры, глотки. Гигантские черви вырывались на поверхность в фонтане грязи и камней, проглатывали целиком десятки беженцев или ударный отряд Крафтеров, а затем быстро зарывались под землю до того, как подтянется подкрепление.

Проспекты усыпаны глубокими кратерами, исчерканы разломами. Общественная безопасность использовала самые мощные орудия, которые у них были: ракетные и лазерные установки, вакуумные бомбы, дроны, биохимическую артиллерию. Кланы не сидели сложа руки, а вытащили из закромов потаенных складов коллаптические Артефакты и циклопические машины. Впрочем, Артели больше фокусировались на защите Клановых резиденций, чем спасении горожан.

Парящие Острова были единственной областью города, твердо держащей оборону. Несколько летающих клочков суши вовсе трансформировались в огромные гауссные пушки, что стреляли плазменными снарядами по воздушным целям. Многозначительную роль в неприступности резиденций сыграла Бездна. Предводители Кланов приказали отключить механизмы, сдерживающие импульсы и энерговолны бездонного кромешного разлома. Тотчас из беспросветной ямы повалили безумно мощные Эфирные бури, перемалывающие пространство и время. Дьявольские существа словно пугались Парящих Островов, трепетали перед возмездием Того-Что-Во-Тьме.

К навесным мостам подбирались лишь самые грозные твари: твердокаменные туши с зубчатой спиралевидной пастью на две трети тела. Они эволюционировали из четырех слипшихся слизневых масс ртов и костей. Во время метаморфоз ксено-организмы не увеличивались, а наоборот ‘’подсдувались’’, крепчали, отращивая десятки мощных конечностей и сотни крючковатых щупалец. Размеры компенсировались возросшими мобильностью и смертоносностью. И таких чудищ пока было чуть меньше сорока.

Даже Подмастерья, воплощающие собой живое орудия разрушения, претворяющие Аспекты в бушующие смерчи ядерной энергии, — даже они, объединив усилия, не могли уничтожить этих особей. Их удавалось отбросить, телепортировать на окраины города, временно запечатать или максимум дефрагментировать, но убить насовсем — никак.

Повсюду звучали взрывы, трещали искристые синергии. Ореолы Подмастерий в виде полуэфемерных существ свирепствовали и буйствовали — их владельцы уже не справлялись о сохранности гражданских, меся всех и вся вокруг.

И когда казалось, что хуже уже быть не может, появились они — тираны. Еще не элита Легиона Истязателей, но уже и не химерическое мясо на убой, изготовленное Волей Падшей Реальности впопыхах.

Один голиаф сформировался из 44444 мелких особей. Другой сложился из 4444 изуверских легионеров, а третий — из четырехсот сорока четырех желейных масс с бесчисленными ртами.

Если бы Кенра видел этих эпических созданий, то определенно вспомнил титанов плоти из ритуального цеха. Впрочем, новорожденных колоссов и их сраженных собратьев роднила лишь Аура. Внешне и внутренне они разительно отличались: городские гиганты были как совершенные, истинные версии себя из базы Экстерминиума.

Каждый из них — апокалипсическое бедствие, атомный катаклизм, по сравнению с которым извержение вулкана или цунами покажутся ребячеством природы.

Самый меньший из тройки губителей, высотой в девятиэтажное здание и длиной с футбольное поле, несся буром впереди роя. От тяжелой поступи чудовища дрожала земля. Каждый шаг звучал гулко, раскатисто, предвещая неминуемую гибель. Тиран сносил постройки как кегли, а граждане с Крафтерами хрустели и чавкали под ногами словно мошки. Творение потусторонней ненависти походило на облеченный в плоть метеорит или гору, выкорчеванную и небрежно брошенную. С помощью ниточек истребительной энергии, вдетыми в иглу Воли Падшей Реальности, из десятков тысяч членистоногих, звероподобных и бесформенных монстров получилось вышить такое всесокрушающее биологическое уродство. Внешность под стать сырью: невразумительный кошмар на четырех ногах, помесь животного и насекомого, где взято лучшее от обоих видов; органическая машина для штурмов, пробития любого препятствия, каким бы прочным оно ни было.

Пусть Бегемот значительно уступал в размерах двоим другим тиранам, он был самым крепким, почти неуязвимым. Тучное тело защищено твердым эндоскелетом, покрытым сросшимися слоями непробиваемых хитиновых пластин. Его единственное оружие — два выступающих из плеч загнутых лезвия. Ими тиран ‘’вспарывал’’ любую сталь как полиэтиленовую пленку.

Преобразования Подмастерий едва ли царапали его. Только синергии с горем пополам оставляли блеклый порезик или еле заметную вмятину. Бегемот же, неуклюжий и неповоротливый, как танк, даже задеть обидчиков не намеревался, когда те налетали словно прорва комаров. Роль бронированного титана была не в противостоянии Крафтерам, а разрушении мощных Артефактов, ракетных и плазменных сооружений: он прорывал бастионы, которые не удавалось захватить обычным тварям. Сминая и сдавливая жертв, бронированный монстр подготавливал биологическую почву для репликации новых стай пожирателей. Когда голиаф разгонялся до предела, остановить его было невозможно даже совместными стараниями всех Подмастерий Фатума.

Второй тиран, скомканный Инородным Эфиром из тысяч воинов ярости, внешне лишь отчасти смахивал на свое сырье. Среди троицы хтонических опустошителей он выделялся сумасшедшим ростом и поражающим боевым арсеналом.

Воитель.

Кольчатая верхушка головы скребла по пунцово-дымным облакам, и из рваных полос на опухшем небосводе стекала черная субстанция с молочными пятнами ослепительного света: будто сама ночь, разжиженная, пыталась просочиться в погибающий город — в последний раз.

Но несмотря на умопомрачающие размеры, тиран двигался с невероятной скоростью, создавая впечатление, словно реальность застряла в вечном цейтноте, а он был единственным, кто нагонял время и даже опережал его.

Шестью когтистыми руками разоритель миров держал ровно столько же костяных зазубренных тесаков, каждый величиной с телебашню. Но махал монстр саблями совсем не как безумный дикарь. В кажущихся хаотичными движениях таились запредельное мастерство и трансцендентная техника, малопонятные для человека из-за Иной натуры ветерана космогонических побоищ.

Мало кто из Подмастерий мог нанести тирану чистый удар — все они наталкивались на мерцающую стену костяных мечей. Но не одними клинками монстр горазд; каждая клеточка Инородной биоформы заточена под убийство. Помимо тесаков Воитель орудовал не менее грозным оружием: четырьмя ребристыми хлыстами, биосинтезированными из скелетов исполинских червей. Они вываливались из брюха — свисали кишками, щелкая по зданиям. В минуты достойных сражений кнуты взмывали на уровень груди тирана и, ерзая и изламываясь, как змеи кидались на противника.

Биополимерный экзоскелет обтекали бушующие штормы психического порождения ужаса, оттого у слабых разумом взрывались мозги, когда они устремляли взор на фантасмагорического пожинателя страданий. Психический гнет — Аура гиганта была настолько могуча, что не каждый Подмастерье решался развернуть Аспекты в его сторону. На тех, кто решительно противостоял ментальному давлению и рвался в самоубийственную схватку, громила сперва насылал черный дым и красные споры, что курились из спинных трубок.

Один гроссмейстер Аспектов Тела и Гравитации посчитал, что заразная хмарь ему будет нипочем. Глухая самоуверенность послужила остальным Подмастерьям уроком, а тирану принесла лакомое блюдо из адских мук, политое сиропом долгой агонии. Чужеродная гарь и прожорливые микроорганизмы изъели глупца изнутри: он превратился в кровавое облако концентрированного негатива. Разоритель миров с упоением впитал его как лакомство. Все последующие оппоненты колосса, идя на сближение, преобразовали Эфирный купол, окутывали себя валом стихий, окружали громким эхо: созидали вибрационные щиты с высокой сжатостью, причем в несколько слоев, чтобы кислотная крупа наверняка не прогрызла кожу.

Чуть позже выяснилась ужасающая особенность: Воитель умел усваивать Аспекты поверженных врагов и адаптировать их под непостижимую природу Падшей Реальности. Так, после поглощения Подмастерья Тела и Гравитации, на лезвиях тирана засверкали хрустальные вены. Они генерировали мерцающие энергетические поля. Когда мечи врезались в поверхность, энерговолны от полей создавали взрывы, отдаленно напоминающие детонацию вакуумной бомбы.

Удары сабель не оставляли даже серной пыли и кровавых ошметков. Место превращалось в ничто — в опустошенный осколок пространства, отрезанный от Законов Разрушения и Созидания.

Сражаться с Истязателем стало куда сложнее. Отныне Подмастерья не могли рассчитывать на поддержку Воли Реальности. После импульса сингулярного поля, стирающего сами Законы словно краткосрочная черная дыра, от Нее оставались сущие крохи. Смешанные преобразования, мнимая удача, несовершенные синергии, развертывание Ареала, преимущество на местности, — обо всем этом защитники города должны позабыть. Крафтерам оставалось полагаться сугубо на собственные силы: чистые преобразования, Ореолы и высокоранговые Артефакты.

Смельчаков осталось всего двое.

Лишь Маледикт Тенебрарум, эксперт по темным искусствам Аспектов Хаоса и Проклятий, в союзе с Бальтазаром Ауреусом, мэтром Аспектов Металла и Судьбы, дерзали бросить продолжительный вызов свирепому голиафу, рискуя жизнями и давая товарищам сосредоточиться на других тварях.

Если же сквозь веер парирований, блоков и контратак монстра немыслимым образом умудрялся пройти Эфирный или физический удар, он вмиг затухал, утыкаясь в антиэфирную броню. Поглощая и распределяя урон по всему организму, Инородный варвар переливался градиентом цветов гнилого мяса и гематомы.

Энергопроводимое углеродное волокно, из которого сплетен усеянный шипами великан, в десятки раз плотнее вольфрама и сотни — ударопрочнее титана. Уникальный материал одновременно выполняя функции мышц, связок, костного каркаса и сухожилий, из-за чего монстр не нуждался в кровотоке и органах.

В багряных глазах-озерах монстра метались искры древнего суверенного интеллекта, которому будто было тесно в предоставленной оболочке — будто та агрессивная воля, стоящая за гигантом, показала лишь толику своей истинной силы. Притом в чудовище и так воплотилось все что только можно: и изощренность, и дьявольский тактический разум, но превыше этого — бездонный, исконный голод.

Но самым опасным среди кровавой троицы, вопреки нанесенным Реальности ранам, был не Воитель. Истинный ткач геноцида, командор парада резни, — последний тиран незаметно передвигался по полю брани и высасывал разумы горожан через тысячи острых щупалец и хоботков.

Исключая осклизлые отростки, в остальном внешность чудовища не поддавалась никаким описаниям: каждую секунду коварный дирижер бойни облачался в новую форму, еще более искаженную и богомерзкую, чем прежняя.

Он был сродни огромной бредовой галлюцинации, предсмертной фантазией больного раком мозга, бестелесным миражом схватившего передоз наркомана. Впрочем, сильным умам тиран представал подлинным — постоянным, но все таким же абстрактным. Вид калейдоскопического Истязателя наводил Подмастерий на понятия, которые они четко осознавали, но не могли описать: биоморф проявлялся как плавучее облако бирюзового пара с раскаленным добела ядром в сердцевине, пронизанное красными струнами ярости и окруженное черными протуберанцами. Скопление безумной психической энергии, чье предназначение и роль — сводить с ума, порабощать и пожирать информацию.

Воитель тоже излучал психосилу, но пассивно. Он не умел пользоваться ментальными техниками в полный рост, для него предел — смять сознание жертвы грубым тычком Ауры. Но его аберрационный братец управлялся с ментальным шелком Инородного происхождения куда искусней.

Сила Ткача напрямую зависела от того, сколько разумов определенной расы он поглотил. И чем сильнее эмоции существа в миг смерти, тем питательней было кушанье. Хитро манипулируя психическими спицами, надзиратель причинности стегал гражданам судьбы из их самых страшных кошмаров, вынуждал представлять реальность еще хуже, чем есть на самом деле. Оттягивая закономерный итог, монстр планомерно выжимал из хлипких ментальных чертогов соки отчаяния и ужаса. Иномирцы и люди по-разному реагировали на травмирующие события, оттого для Ткач процесс истребления напоминал дегустацию сортов вина.

Самое страшное, никто в Фатуме понятия не имел, как бороться с подобным парадоксом. Точнее, Подмастерья знали, что нужно поставить в противовес Внереальному менталисту, — Крафтера Аспекта Разума. Но ни одного выше Второго Ранга в городе не проживало, да и тех призрачный тиран уже успел поглотить.

В большинстве Миров практиков психических искусств изводили как паразитов, присасывающихся к плоти Реальности. А теперь, когда нужда в них оказалась наиболее остра, Подмастерья поняли бессмысленность нескончаемых гонений.

Отчаяние росло.

Испив разумы четыреста четырех тысяч сознаний, искажающий тиран испустил зловещий импульс. Радиус его узурпаторской Ауры превысил десять километров. Это не ознаменовало конец — Подмастерья еще держали рассудок с помощью Артефактов и базовых преобразований. Сражающиеся с Воителем Маледикт с Бальтазаром, а также остальные бравые воины, пытающиеся вышвырнуть Бегемота в другое измерение, хотели бы назвать удачей, что Ткач держался в отдалении от братьев-титанов. К пущему горю защитники города осознавали горькую правду: чем дольше третий голиаф битвы сторонился, тем опаснее становился. Воюя плечом к плечу вместе с двоими другими Истязателями, он потратит время и силы зазря.

Поработитель ждал — просто терпеливо поедал один разум за другим и ждал, когда его могущество достигнет пика, и жалкие Артефакты с преобразованиями от психо-атак не спасут борцов от злобного рока.

С другой стороны, не было худа без добра. Отступничество Ткача позволило Подмастерьям целиком и полностью сосредоточиться на Воителе и Бегемоте. Неповоротливого тирана, не без помощи всевышней Воли Реальности, так и вовсе удалось загнать в пространственную ловушку. Застряв меж двух измерений, он был полностью обездвижен: зажат в ирреальную пространственную трещину как в тиски. Силы не хватало, чтобы вырвать заднюю половину из исконной Реальности — Эдема. Оттого монстр исступленно молотил передними лапами под собой, устраивая оползни и землятресения.

В сознаниях выживших блеснуло теплое, позабытое чувство. Привкус надежды, но какой-то искусственный, чересчур навязчивый. А души словно затрепетали, предвкушая триумф. Или смерть. Может, и то и другое; если самопожертвование хоть на каплю приблизит к победе, это будет того стоить.

Еще ничего не кончено.

Подмастерья сию же минуту безотчетно для себя поклялись на крови, что эта область Реальности не превратится в очередной Мир Бойни. Город не падет, пусть ради его благополучия придется разменять жизнь. Ну а если небосвод все же разорвется по швам, если ткань бытия схлопнется и разверзнется, если случится Разлом и распахнется Дверь, от чьих дьявольских створок разложится ковровая дорожка для верных слуг Изуверов и нескончаемых потоков прожорливых тварей… Если так случится, то и жить незачем.

Вскоре хитин Бегемота треснул. Хитин, который не получалось опалить Ореолу Прелата Маледикта — темно-фиолетовому водовороту Проклятий с жидким пламенем Хаоса в сердцевине; хитин, который не удавалось промять ударами стального гиганта километр высотой — Ореолу Бальтазара.

Потухнувший огонек надежды на спасение вспыхнул с небывалой силой.

Подмастерья с опаской озирались на Воителя. Как оказалось, зазря.

Ему, как и любому существу из Падшей Реальности, было плевать на сородичей. Каждый сам по себе. Если Бегемот не справлялся с поставленной задачей, значит оказался слишком слаб, — значит Воля Падшей Реальности напортачила с генным годом, и образец должен подлежать уничтожению, переплавлению и доработкам.

Однако в судьбоносную минуту, когда Подмастерья собирались отпраздновать изгнание одного из тиранов, по городу прокатились странные катаклизмы.

Черви, напоминающие поезда плоти, все махом вырвались на поверхность и начали скапливаться в одном месте: закручиваться в змеиный клубок.

Их теперь сорок один — нет, — уже сорок два.

Бегемота оставили на Маледикта и Бальтазара. Остальные Подмастерья бросились убивать извилистых исчадий.

Ясно как божий день — Инородной свите не доставало одного тирана. И сейчас происходило не что иное, как апофеоз четвертого.

Если он появится — городу конец. Миру конец.