Вечером Е Личжу получила письмо от отца.

Почерк Е Фуаня был, как всегда, размашистым и свободным. За эти годы он написал дочери несколько сотен писем, и каждое она бережно хранила. Каждое перечитывала много раз.

Жаль только, что мать ни разу не написала ей ни строчки. Е Личжу много раз видела её во сне, но с тех пор, как они расстались, прошло столько лет, что даже в грезах лицо матери оставалось размытым, неразличимым.

Е Личжу внимательно перечла отцовское письмо.

Завтра он приедет забрать её домой.

Она уже забыла, как выглядит усадьба Е. Дом казался ей чужим и незнакомым.

Сгустились сумерки. Е Личжу уже собралась задуть масляную лампу и лечь спать, как вдруг в дверь постучали. Она убрала письмо:

— Войдите.

В комнату, держась за руки, вошли Цин Хуэй и Цин Шуан:

— Чжу-чжу!

Личжу встала, налила им чаю:

— Так поздно, а вы ещё не спите?

Цин Хуэй сказала:

— Учительница сказала, что завтра ты уезжаешь.

За эти годы в храме Ясного Будды Е Личжу жилось хорошо. Настоятельница Усинь заботилась о ней, Цин Хуэй и Цин Шуан относились к ней с большой теплотой.

Теперь она уезжала, и неизвестно было, когда удастся вернуться. Личжу тоже тяжело было расставаться с ними.

Она взяла Цин Хуэй за руку:

— Не печальтесь. Я ещё приеду вас проведать. А если когда-нибудь захотите побывать в столице — приезжайте прямо ко мне.

У Цин Хуэй глаза на мокром месте:

— Но... но мы хотим видеть тебя каждый день. Чжу-чжу, когда ты уедешь, некому будет с нами на цитре играть. С кем я буду спать, когда мне приснится страшный сон? А когда учительница накажет меня и заставит переписывать сутры — кто заступится и поможет мне?

Е Личжу положила ладонь Цин Шуан поверх руки Цин Хуэй:

— Разве у тебя нет Цин Шуан?

— Цин Шуан ночью спит как убитая, не то что утешать — разбудить её невозможно. И её тоже наказывают переписыванием.

Цин Шуан со шлепком отвесила Цин Хуэй по руке:

— Наказание ты моё!

Е Личжу погладила ушибленное место:

— Не грустите. Я буду вам писать.

Цин Шуан сказала:

— Чжу-чжу, завтра ты спокойно возвращайся домой. Соскучимся — сами приедем, учительница не будет против, она всегда рада тебя видеть.

Личжу кивнула.

Цин Шуан подтолкнула подругу:

— Давай уже, доставай свою шпильку.

---

Цин Хуэй извлекла из рукава изящную деревянную шкатулку:

— Чжу-чжу, это тебе от нас.

Е Личжу взяла шкатулку и, повинуясь взгляду Цин Хуэй, открыла.

Внутри лежала шпилька — серебряная, с головкой в виде жемчужного цветка, очень изящная и тонкая работы.

— У всех нас волос нет, а у тебя есть. Чжу-чжу, надень её завтра, когда будешь причёсываться, — глаза Цин Хуэй блестели. — Будет очень красиво. Мы давно хотели тебе её подарить.

Е Личжу провела пальцами по шпильке и кивнула.

Когда Цин Хуэй и Цин Шуан ушли, Личжу убрала подарок в надёжное место и только тогда достала платок — её вдруг пронзил кашель, которому она не могла противиться.

На белоснежном платке выступили алые капли. Личжу сжала губы, задула лампу и легла. С каждым днём она чувствовала себя всё слабее. Иногда, открыв глаза, видела перед собой тени — словно что-то грязное и липкое обступало её со всех сторон, пожирая её жизнь.

Личжу казалось, что даже если она вернётся домой, ей осталось недолго.

Но всё равно она должна была вернуться.

Она скучала по отцу и матери.

---

На следующий день Е Личжу, как обычно, оделась и умылась. Когда она вышла из трапезной, одна из молодых монахинь подошла к ней и сказала:

— Чжу-чжу, твой отец приехал.

Личжу пошла за ней.

Е Фуаню было за сорок. Рослый, крупный, обладая высочайшим положением, он не производил впечатления грозного вельможи, а напротив, был приветлив и дружелюбен — стоило ему увидеть человека, на лице тотчас появлялась улыбка. На нём была тёмно-пурпурная парчовая одежда, голову венчала шапка с пурпурно-золотым узором. В скромной обстановке буддийского храма он выглядел особенно ярко.

Е Личжу переступила порог, и глаза её засияли:

— Отец!

— Личжу! — Е Фуань поспешно приблизился, взял дочь за плечи, окинул её взглядом с головы до ног.

— Драгоценная моя доченька, как ты выросла! Совсем взрослая стала!

Уголки губ Личжу дрогнули в улыбке, она радостно кивнула:

— Да!

Подошла и настоятельница Усинь. Она взглянула на Личжу:

— Вещи собрала?

— Всё собрала.

— Тогда ступай, — Усинь сложила ладони, меж пальцев висели чётки. — Отправляйтесь с гор пораньше, чтобы засветло добраться до дома.

Е Фуань похлопал дочь по спине:

— Личжу, поклонись учительнице, она столько лет о тебе заботилась.

Личжу опустилась на колени и трижды поклонилась настоятельнице:

— Личжу благодарит учительницу за почти десять лет наставлений.

Когда родителей не было рядом, именно Усинь учила её читать и писать, отличать добро от зла. Родители дали ей плоть и кровь — за это она благодарна им жизнью. Но учительница Усинь вырастила её, заменив мать.

---

Усинь вздохнула:

— Вставай, Личжу.

Е Фуань поддержал дочь за локоть и вывел.

Снаружи ждали носилки. Е Фуань боялся, что дочери будет неудобно, поэтому приготовил восьмиместные — на них должны были спуститься с горы, а затем пересесть в повозку.

Сидя в мягких носилках, Личжу после недолгого колебания спросила:

— Отец, здоровье матушки по-прежнему неважное?

Лицо Е Фуаня омрачилось.

Он скрывал это от неё восемь лет. Дольше скрывать было нельзя.

— Личжу, твоей матери... её уже давно нет в живых.

— Что? — Личжу не поверила своим ушам.

Всё эти годы её в храме навещал только отец. Личжу иногда думала — может, мать отвернулась от неё, не хотела её? Но эта мысль тут же исчезала, стоило ей появиться. И вот теперь отец сказал, что матери нет уже много лет. Личжу не могла принять это.

К горлу подступила солоноватая влага, она прижала платок к губам и взглянула на Е Фуаня:

— Отец, что вы говорите

Е Фуань заметил, что лицо дочери стало ещё бледнее.

Он и сам не хотел ей этого рассказывать. Но одно дело — скрывать правду, и совсем другое — скрывать её вечно.

Тем более что госпожи Цзян, матери Личжу, не стало уже больше восьми лет.

Тогда Личжу была мала, и Е Фуань побоялся, что она не перенесёт такого удара. Но теперь она возвращалась домой, и если бы не он, эту весть всё равно принёс бы кто-то другой. Личжу должна была узнать правду о своей матери.

Е Фуань сказал:

— Когда ты уехала, твоя мать уже носила твоего младшего брата. Роды прошли — сын выжил, а она...

Глаза Личжу широко распахнулись. Столько лет прошло, и мать умерла так давно.

Но она узнала об этом только сейчас!

Е Фуань отер слёзы с лица дочери:

— Личжу, не плачь. Ты — дочь своей матери, разве могла она не тосковать по тебе? После родов у неё началось кровотечение, и даже тогда она всё звала тебя по имени. Она наказала мне не говорить тебе — боялась, что ты, такая почтительная дочь, не выдержишь такого известия...

Личжу разрыдалась, не в силах вымолвить ни слова.

Только когда Е Фуань убаюкал дочь, дал ей уснуть, на улице совсем стемнело.

До столицы было ещё далеко — на ночь предстояло остановиться в гостинице.

Е Фуань велел дюжей служанке вынести дочь из повозки.

Кареты остановились. Сумерки уже сгустились. Слуга Е Фуаня зашёл в гостиницу, попросил хозяина приготовить комнаты, но мгновение спустя вернулся с докладом.

— Господин, все комнаты в гостинице сняты. Свободные есть, но занять их нельзя.

Е Фуань взглянул на дочь:

У неё распухли веки, покраснели глаза — вишнёвые круги на белоснежной, словно нефрит, коже. С такой драгоценной дочерью он, разумеется, не мог позволить, чтобы она терпела неудобства.

Е Фуань усмехнулся:

— И кто же это снял всю гостиницу?

Он был канцлером, служил при двух императорах, перед ним сам государь был вынужден считаться, а принцы, кроме наследного, норовили втереться к нему в милость. И вот интересно же — кто это посмел отказать ему в ночлеге?

Слуга тихо ответил:

— Князь Цинь...

Е Фуань так и взвился:

— Люди князя Цинь смеют мне отказывать?

Слуга пролепетал:

— Не люди князя Циня, сам князь Цинь. Хозяин сказал, что князь остановился у него. Господин, а князь Цинь собирается в столицу?

Е Фуань осекся.

Князь Цинь собирается в столицу?

С каких это пор?

Он уже у самых ворот, а мне никто не доложил?Быть того не может.

Е Фуань наказал служанке присматривать за барышней, а сам вошёл в гостиницу.

---

В дверь постучали.

Ти Сяо отложил кисть:

— Войдите.

Вошёл рослый генерал в военном облачении:

— Ваше Высочество, канцлер Е Фуань возвращается в столицу с дочерью и желал бы переночевать здесь. Прикажете освободить комнаты?

При тусклом свете масляной лампы силуэт мужчины был едва различим: волосы слегка распущены, миндалевидные глаза с приподнятыми уголками смотрят глубоко и пронзительно, в них — врождённый холод, не позволяющий задерживать взгляд.

Менее чем через четверть часа Ти Сяо спустился вниз. Е Фуань уже ждал. Они виделись впервые. Е Фуань думал, что легендарный кровожадный князь Цинь, должно быть, грубый вояка, но теперь увидел перед собой мужчину высокого роста, с благородными чертами лица. В нём чувствовалась врождённая, необъяснимая властность и величие — он затмил бы собой любых столичных аристократов.

Е Фуань сложил руки в приветствии:

— Князь Цинь!

Ти Сяо ответил улыбкой, не скрывавшей неприязни:

— Канцлер Е, наслышан о вас уже давно.

Сказать по правде, Ти Сяо не питал к Е Фуаню тёплых чувств. Нынешняя императрица была его родной сестрой, наследный принц — родным племянником. Принц был знатен и благороден по праву рождения, однако Е Фуань и его гражданские чиновники никогда не выказывали ему особой поддержки.

Впрочем, Е Фуань никому её не выказывал.

— Моя дочь долгие годы жила вдали от дома, теперь я забираю её к себе. Уже поздно, и мы вынуждены остановиться здесь на ночь, Ваше Высочество, — Е Фуань сделал паузу. — Я слышал, вы сняли всю гостиницу...

Ти Сяо прищурил свои миндалевидные глаза.

У Е Фуаня есть дочь.

Наследный принц как раз не женат. Ти Сяо всегда благоволил к своему умному и послушному племяннику. Если дочь Е Фуаня окажется красива и благородна, к тому же подходящего возраста, то почему бы и не сосватать их?