64. Эфраим. Королева-саранча

Я почти распластался на панели управления и веду корабль над серым городским пейзажем на большой высоте. Электра восседает в кресле второго пилота; острие ее меча смотрит мне в бок. Конечно же, маленькие военачальники умеют оказывать первую помощь. Пакс разрезал мою рубашку и запечатал дыру в грудной клетке восстановителем из корабельной аптечки, но я в дерьмовой форме. Нужен врач и пакеты с кровью, или я умру, причем скоро. Лучше уж истечь кровью здесь, на корабле, чем загнуться в камере, но выбора особого нет. Я вижу «всеядный» на коленях у Электры и размышляю, смогу ли я резко бросить корабль влево и прыгнуть на мелких гаденышей.

– Нам еще далеко? – спрашивает Пакс.

– Республиканский эскорт в двадцати минутах лета от нас. – Я смотрю на крыши под нами и поток пешеходов вдоль воздушной линии внизу. Интересно, сумеет ли синдикат достать нас здесь?

– Ты справишься? – волнуется Электра.

– Я что, похож на желтого?

– Ты чувствуешь свои руки? – спрашивает она.

– Нет. – (Девчонка оглядывается на Пакса.) – Даже не смотри на него, злюка. Я лучше буду лететь без сознания, чем пущу мальчишку за штурвал… – я кривлюсь от боли, – «шершня».

– Я постоянно гоняю на гравибайках, – говорит мальчишка.

– Это не гравибайк, пацан.

Я весь в холодном поту. Вытираю лицо. Эх, если бы Вольга была здесь! Без нее я чувствую себя голым, как и все то время, что мне пришлось провести в компании герцога.

– Что это за огонек? – Электра указывает на коммуникатор.

– Входящее сообщение, – отвечает Пакс. – Может, мама.

Он открывает канал, и на голографическом экране между пилотскими креслами возникает безносое лицо, искаженное скремблером. Пиксели кружат, напоминая налет мародерствующей саранчи, и образуют голову с дырами на месте рта и глаз и вращающиеся зубцы призрачной короны.

– Эфраим Хорн, – хрипит в корабельных динамиках лишенная тела голова королевы синдиката.

Вся кровь, какая еще осталась во мне, стынет в жилах. Дети словно онемели; они достаточно умны, чтобы понимать, когда следует бояться.

– Дай угадаю: ты и есть эта сука-королева? – говорю я слабым голосом.

– Ты вернешь детей.

– Конечно верну. Взамен на частный остров на Венере и легион розовых, которые будут подносить мне коктейли в кокосовом орехе. Неплохая жизнь, а? – Я смеюсь в лицо саранче. – Ах, не сообразил: ты собираешься предложить мне три острова! Да пошли они на хер, и ты вместе с ними. Я не боюсь умереть, и уж точно не боюсь тебя. Конец связи.

Я выключаю коммуникатор, но голограмма не подчиняется. Из мятежных пикселей на меня смотрят пустые глаза.

– Я дала этот корабль герцогу, – скрежещет призрачное лицо, – но принадлежит он мне. И ты тоже. Скоро я увижу тебя во плоти – пока она у тебя еще есть. До встречи, вор.

Корабль внезапно накреняется влево, и стоящего у меня за спиной Пакса швыряет в сторону. Он врезается в переборку. Меня удерживают ремни безопасности.

– Что происходит? – спрашивает Пакс, вставая. Из разбитого лба течет кровь.

– Корабль разворачивается, – шепчу я.

– Обратно к синдикату… – говорит Пакс.

– Ну так разверни его снова! – восклицает Электра.

– Отличная идея! Щас так и сделаю! – огрызаюсь я. Пульт управления отключился. Дублирующие системы тоже. – Теперь «шершень» управляется дистанционно. Коммуникатор сдох. – У меня пересохло во рту. Я отчаянно ищу какой-нибудь обходной путь, но физически управлять яхтой невозможно. Она запрограммирована. – Эскорт к нам не успеет… – предупреждаю я.

Они посадят нас на каком-нибудь объекте синдиката, и это будет последнее, что о нас узнает мир. Но это еще не станет концом. Нет, они растянут это на годы. И что тогда будет с Вольгой?

– Пошло все в шлак! – Я поднимаюсь на ноги и чуть не падаю; Пакс ловит меня. Я пошатываюсь, пытаясь замедлить карусель в глазах. – Спасибо.

– Что ты собираешься делать? – спрашивает Электра.

– Одну глупость. – (Она тянется к ремням безопасности.) – Стоять, злюка. – Я хватаю Пакса за воротник и толкаю его в кресло. – Вы, оба, пристегнитесь.

Я оставляю их недоуменно переглядываться, пока они пристегиваются в пилотских креслах. Спотыкаясь, бреду по кораблю, держась за стены.

– Да где же вы?!

Я распахиваю двери и шкафчики, нахожу холодильники с шампанским и икрой и обеденные сервизы. Ну давай же! Мое периферическое зрение заволакивает чернота. Я падаю и оказываюсь на подушке встроенной обеденной зоны. Нашариваю в кармане диспенсер с золадоном. Роняю его на пол и подбираю. Засовываю меж коренных зубов три таблетки. По жилам пробегает электрический разряд, притупляя боль в груди. Я кое-как поднимаюсь на ноги и в задней части корабля у погрузочного трапа нахожу то, что искал, – обшитый ореховыми панелями шкаф, полный оружия. Под рядом импульсных винтовок и изящных рельсотронов сложены стопкой термогранаты, упакованные в пеноматериал. Кто-то смеется. Это я. Вытаскиваю гранаты, прижимаю их к груди и пробираюсь в хвост корабля, к двигателям. Я складываю гранаты на полу у охлаждающей установки и судорожно выдыхаю.

– Сейчас что-то будет!

Я ставлю таймер одной из гранат на тридцать секунд и со смехом роняю ее на груду остальных. И мчусь обратно тем же путем, которым пришел. Ну, пытаюсь мчаться, вернее – тащусь на ватных ногах в нос корабля, хватаясь за что ни попадя, чтобы не свалиться, и считаю про себя. Добираюсь до кабины, закрываю за собой дверь и падаю в пассажирское кресло у стены, за пилотскими. Пакс и Электра таращатся на меня, пока я туго затягиваю ремни безопасности. Юпитер всевышний, пусть на этом кресле будет страховочная сетка!

– Что вы сделали? – спрашивает Пакс.

– Я же сказал – одну глупость. Четыре, три – приготовиться!

Их глаза расширяются, и они прикрывают головы руками.

Из задней части корабля доносится оглушительный грохот.

Дверь вдавливается внутрь кабины. Корабль резко кренится и начинает спускаться по спирали, пока гравитационные двигатели, задыхаясь и запинаясь, выходят из строя. Потом они окончательно отказывают, и мы рушимся вниз; за иллюминаторами кабины мелькает то город, то небо. Когда мы падаем в один из кратеров, оставленных Шакалом, и перед глазами проносится разоренный, превращенный в скелет городской пейзаж, у меня невольно вырывается горький смех.

Я знал, что это будет билет в один конец…