61. Лисандр. Лорд окраины

Праздная болтовня, заполняющая зал Правосудия в Сангрейве, столице ионийских золотых, стихает, когда в помещение входит Ромул Раа. Он идет среди почтительной тишины, облаченный в серое кимоно из грубой шерсти. По бокам от него шествуют верные сородичи: уродливый Марий, древняя Пандора, сонм несгибаемых преторов и седовласых ветеранов. Но среди них нет молодежи, моих ровесников, и это бросается в глаза. Блестящие курсанты, выросшие после восстания, почтительно собрались вокруг Серафины, ее пылеходцев и нескольких других заслуживающих внимания лидеров с Ганимеда, Каллисто, Европы. С ними рядом и те, кто прибыл с лун Сатурна и Урана. Все они расположились на каменных сиденьях арены.

Зал Правосудия – сам по себе темное сокровище. Все его поверхности облицованы блестящим черным камнем. Неф треугольный; южный, северный и западный приделы поднимаются вверх рядами, как на стадионе. Высокий потолок сужается, образуя пирамиду с железной верхушкой. В отделенном от остальной части зала восточном алтаре на возвышении из белого мрамора, смотрящем на неф, изогнутой линией сидят, скрестив ноги, двенадцать рыцарей-олимпийцев. На каждом длинный плащ, соответствующий его титулу. На Диомеде – серый, цвета бури. На Гелиосе – ослепительно-белый. За ними парит мраморная пирамида с золотым верхом. Справа от пирамиды в своем кресле из цельного ствола вяза восседает старая Справедливость. Слева в кресле из кости сидит юная Шанс, та самая, которая присутствовала на поединке. Одна помнит, вторая обещает.

После приветственного благословения и разъяснения прав Ромул и его люди рассаживаются в центре нефа на тонких подушках. Ромул сидит впереди, отдельно от остальных сорока. Гелиос Люкс, Аравийский Рыцарь из числа олимпийцев, смотрит из тени своего плаща, как властный сокол, длинношеий, лысый, но с длинными белыми усами. Концы их скреплены вместе двумя железными застежками. Диомед занимает место по правую руку от него. А по левую – смахивающая на жабу женщина с огромными глазами и значком Рыцаря Ярости.

– Ромул, – начинает Гелиос, и его голос подобен молоту и полностью лишен двуличия, – правитель доминиона окраины, глава дома Раа, ты предстал перед советом рыцарей-олимпийцев для беспристрастного слушания по обвинениям, выдвинутым в твой адрес Дидоной Раа.

Дидона сидит ниже совета – одна, вся в черном. Обвинять кого-либо перед советом – дело рискованное. Если обвинения Дидоны будут признаны ложными, ее ждет участь, которая в ином случае постигла бы осужденного. Закон суров.

– Обвинитель, огласи свои обвинения.

Дидона спокойно встает:

– Первое обвинение: грубая халатность во время войны.

Олимпийцы ждут продолжения, но она садится.

По толпе ползут шепотки. Дидона не выдвинула обвинения в измене – в точности как и сказала. Она сыграла на всех, как на струнах цитры. Как только ее муж вынужден будет уйти в отставку или согласиться на совместное правление, ее положение укрепится. Я слышу разговор двух сидящих поблизости мужчин – у них другое мнение.

– Трусость с ее стороны – не выдвинуть обвинения в измене, – говорит один.

– Это непотизм. Он знал. Должен был знать.

В зале воцаряется тишина. Гелиос переспрашивает:

– Ты не выдвигаешь обвинения в измене?

– Нет. – Дидона ничего больше не говорит, лишь уверенно смотрит на мужа.

– Ну что ж, обвинитель может предоставить свои доказательства или свидетелей, которые подтвердили бы грубую халатность во время войны.

– О первом доказательстве вы уже могли слышать к нынешнему моменту. – Дидона запускает в воздух голограмму и включает добытые Серафиной доказательства обмана со стороны Жнеца.

Все смолкают, чего и следовало ожидать. Ромул сидит неподвижно и наблюдает, как в вышине умирают верфи, заливая его ослепительным светом.

Следующее доказательство – разговор самого Ромула с Дэрроу, взятый из закрытых записей битвы при Илионе. В воздухе появляется запись с камеры на шлеме Ромула. Он находится в коридоре, полном дыма. Вокруг него корчатся на полу умирающие; доспехи его забрызганы кровью; окружающие Ромула механизированные золотые и черные ведут перестрелку. Двое его сыновей, Диомед и Эней, прикрывают отца, пока тот отчаянно пытается связаться с Дэрроу. Его лицо искажено безумным страхом.

– Дэрроу, слушай внимательно. «Колосс» изменил траекторию и движется к Ганимеду…

– Он идет на верфи. Могут какие-нибудь корабли его перехватить? – спрашивает Жнец.

– Нет. Они неудобно расположены. Если Октавия не сможет победить, она погубит нас. Эти верфи – будущее моего народа. Ты должен захватить капитанский мостик любой ценой.

– Я сделаю все, что смогу, – таковы последние слова Жнеца.

– Спасибо, Дэрроу. И удачи. Первая когорта, за мной!

Связь с Дэрроу обрывается, и мы видим в записи с нашлемной камеры Ромула, как он и его сыновья бегут по коридору. Потом вспыхивает ослепительный свет. Корпус корабля справа от них взрывается, и в висок Энея, старшего сына Ромула, вонзается осколок, а потом его вытягивает в космос. Конец записи.

Ромул сидит на полу в торжественной тишине.

Загружается последняя запись. Это разговор Ромула и Дэрроу после завершения битвы при Илионе. Ромул находится в Висячем дворце Ганимеда. Дэрроу – на своем корабле. Два лица плавают в воздухе.

– Как и было обещано, ты получил независимость, – говорит Дэрроу.

Ромул сидит на полу; лицо его осунулось, обрубок правой руки замотан белыми бинтами.

– А ты – свои корабли, – произносит Ромул еле слышно, словно бы лишившись силы духа. – Но их не хватит, чтобы одолеть центр. Повелитель Праха будет ждать тебя.

– Надеюсь. У меня планы насчет его госпожи.

После недолгого молчания Ромул говорит:

– Ты полетишь на Марс?

– Возможно. – В глазах алого насмешка, в тоне – намек.

Ромул же соблюдает вежливость военного. Этот человек только что потерял сына, руку, не говоря уже об уничтоженных верфях. Настоящий золотой!

– В этой битве, – ледяным тоном говорит Ромул, – мне показалась любопытной одна вещь. Ни на одном из кораблей, захваченных моими людьми, не было ядерных зарядов мощностью свыше пяти мегатонн. Несмотря на твои утверждения. Несмотря на твое… доказательство.

– Мои люди нашли достаточно. Можешь подняться к нам на борт, если сомневаешься во мне. Неудивительно, что все эти заряды держали на «Колоссе». Рок, вероятно, не спускал с них глаз. Нам повезло, что я сумел захватить мостик… – (Треск помех.) – прежде. Верфи можно отстроить заново. Жизни – нельзя. – Это звучит как угроза.

– А они вообще там были?

– Стал бы я рисковать будущим моего народа, солгав тебе? – На лице Короля рабов появляется жестокая усмешка. – Твои луны в безопасности. Ты сам теперь определяешь свое будущее, Ромул. – Его глаза сужаются, превращаясь в две щелочки. – Не смотри в зубы дареному коню.

– Действительно. – Ромул тяжело молчит. Он глотает свой гнев, свою гордость и позволяет Королю рабов насмехаться над ним. – Я бы хотел, чтобы твой флот отбыл до конца дня.

– Потребуется три дня, чтобы отыскать среди обломков выживших. – Жнец глумится над вежливым требованием Ромула. – После этого мы уйдем.

– Прекрасно. Мои корабли будут сопровождать ваш флот до оговоренных границ. После того как твой флагман пройдет пояс астероидов, ты никогда больше не вернешься сюда. Если хоть один корабль под твоим командованием пересечет границу, это приведет к войне между нами.

– Я помню условия.

– Вот и посмотрим. Передавай привет центру. А я непременно передам привет брошенным тобой Сынам Ареса.

Связь с Жнецом обрывается, но изображение Ромула все еще висит в воздухе. Он содрогается, маска спокойствия сползает с его лица, и из-под нее выглядывает сломленный человек. Изображение гаснет.

Дидона смотрит на мужа, снова разделяя с ним боль смерти Энея.

– Учитывая двуличность Короля рабов, кажется очевидным, что требовалось провести дополнительное расследование. Не только проверить, действительно ли нам грозит ядерный удар, предположительно направленный на нас со стороны правительницы, но и проверить действия самого Короля рабов во время битвы при Илионе и непосредственно перед ней. Совет поручил начать расследование, но его быстро прекратил мой муж. Я не верю, что это свидетельствует об измене. Он не мог знать темную истину о нападении Короля рабов на наши верфи… – Она говорит это, чтобы унять ярость золотых Ганимеда, построивших эти верфи, а потом видевших, как они падают на их города. – Но я не выйду за рамки, сказав, что следовало приложить больше усилий для установления правды. Теперь я хотела бы вызвать в качестве свидетельницы Серафину Раа.

Серафина спускается и становится между Дидоной и Ромулом.

Дидона обращается к дочери:

– Когда ты добыла голограмму, свидетельствующую о разрушении верфей, и вернулась с этими данными в пространство окраины, тебя арестовали люди, присягнувшие на верность правителю, – верно?

– Да. Как и должно было быть.

– Рассказала ли ты им суть добытой информации?

– Нет.

– Признавался ли Ромул когда-либо, что знает правду об уничтожении верфей?

– Нет. – Серафина смотрит на отца. – Его действия по отношению ко мне в обстановке полной секретности были предприняты, чтобы защитить меня от смертной казни за нарушение Пакс Солярис. Они были продиктованы отцовской любовью. Не интригами игрока. Он знал, что я вошла в Пропасть. Не знаю, понимал ли он, что меня на это толкнуло. Но он знал, что ему придется отдать меня под суд, и мое дело будет разбирать совет лун Газовых Гигантов.

– Считаешь ли ты, что он допустил халатность в военное время?

– Решать это – не моя обязанность.

– Благодарю, ауреата.

Серафина салютует, прикладывая кулак к сердцу, и возвращается на свое место среди друзей. Дидона подытоживает свои доводы:

– Мое обвинение ограниченно, потому что я считаю: мой муж совершил ошибку, отказавшись от дальнейшего расследования. Но я не верю в существование доказательств, подтверждающих, что он намеренно скрывал информацию от совета. И также сомневаюсь, что кто-либо здесь может назвать его предателем. – (Раздается выкрик одного из ганимедцев, выражающего несогласие.) – И потому я прошу лишь отстранить его от должности правителя. – Она садится.

Гелиос продолжает:

– Ромул, ты оспариваешь эти обвинения?

Ромул встает:

– Нет.

– Ты не хочешь заявить о каких-либо смягчающих обстоятельствах?

– Нет. Я виновен в халатности.

Присутствующие одобрительно кивают. Это достойный ответ, именно такого они ждали, так и подобало вести себя на суде железному золотому. На Луне судебный процесс растянулся бы на годы, с бесконечными апелляциями, складами доказательств и армиями юристов-медных. К концу судебного разбирательства половина причастных лиц уже умерла бы или их родственников похитили и мучили бы до тех пор, пока не будут приняты правильные решения. Моя бабушка сожгла бы правительство дотла, но не выпустила бы власть из своих рук.

Ей было бы чему поучиться у этого человека.

Диомед на возвышении выглядит как человек, помилованный у подножия эшафота. Его отца лишат верховной власти за халатность, но в условиях надвигающейся войны любой тюремный срок заменят иным наказанием. Возможно, Ромул даже возглавит силы своей семьи под командованием Дидоны. Это чудо.

Но тут в алтаре, за спиной у рыцарей-олимпийцев, тихий звон рушит все продуманные планы. Совет разворачивается на звук. Шанс, которой едва исполнилось десять, стоит, босая и тихая, перед своим креслом, и в руке у нее маленький железный колокольчик. Ее белые глаза пристально глядят на грозное воинство. Сбитая с толку Дидона хмурится. Серафина что-то шепчет друзьям. Я чувствую приближение рока. Память истошно вопит, потому что я помню, как мой наставник Иероним бубнил о древних кодексах, излагающих правила судебного разбирательства по делу об импичменте. Большинство людей забыли, что белые стоят за олимпийцами не для вида. Они не выносят приговор, но обладают уникальной древней силой. Отсюда и выражение «если шанс не прозвонит».

Гелиос кивком подзывает девочку к себе. Она подходит и что-то шепчет ему на ухо. Его лицо каменеет. Шанс возвращается на место, а рыцари принимаются что-то обсуждать. Что бы ни было сказано, Диомед становится белым как полотно. Я смотрю на Серафину и, даже находясь в другом конце зала, чувствую ее напряжение. Диомед в ответ на слова Гелиоса качает головой, как и два рыцаря помоложе. Рыцарь Смерти, пожилая женщина, отходит с Гелиосом к краю возвышения, чтобы что-то с ним обговорить, и яростно тычет пальцем в воздух. Более молодым рыцарям не нравятся ее слова, но после того, как Гелиос, похоже, соглашается с ней, их возражения стихают и они медленно наклоняют голову в знак согласия.

Гелиос призывает присутствующих к порядку.

– Мы обсудили этот вопрос между собой и пришли к соглашению. Хоть это и редко используется, Парки обладают правом выдвигать дополнительные обвинения против ответчика от имени государства. Нам не доставляет удовольствия озвучивать это, но мы, совет рыцарей-олимпийцев, обязаны выдвинуть против Ромула Раа обвинение в государственной измене.

Воцаряется смятение. Нобили вскакивают.

– Я не выдвигала этого обвинения! – неистовствует Дидона.

– Это не имеет значения, – говорит Гелиос.

– Это мой суд! Мои обвинения!

– В компетенцию Парок входит предъявление дополнительных обвинений. Тебе это известно. Теперь сядь.

– Диомед…

– Совет высказался, мать, – говорит Диомед. У него такой вид, будто он вот-вот потеряет сознание. – Тебе следует подчиниться.

Взбешенная Дидона садится, бросив полный ужаса взгляд на мужа. Наказание за измену – смерть.

Сидящие позади люди Ромула пребывают в священной ярости, сам Ромул выглядит совершенно бесстрастным и терпеливо ждет, пока Гелиос продолжит.

– Хоть Парки и могут выдвигать дополнительные обвинения, не в их власти предъявлять доказательства. Таким образом, нужно соблюсти простую формальность – она необходима разве что для занесения в протокол, чтобы не осталось затяжных обид, способных разъесть фундамент нашего доминиона, когда для нас наступит тяжелый час. Шанс поступила мудро и правильно, воззвав к своему праву. Давайте проясним ситуацию и двинемся дальше, как единый народ. – Он вздыхает и смотрит на Ромула. – Друг мой, мне неприятно оскорблять тебя, но положение обязывает.

– Да, конечно.

– Два простых вопроса, два простых ответа – и мы движемся дальше. Знал ли ты, что Дэрроу из Ликоса разрушил верфи, и сговорился ли ты с кем-то, чтобы скрыть это от остальных? Да или нет?

Лицо Ромула спокойно. Таким же оно было, когда он критически изучал свой клинок при нашей первой встрече. Он медленно встает и сходит со своего места, придерживая плащ единственной рукой, так, чтобы тот ровно стелился за ним. Он поднимает голову, смотрит на совет, потом на жену, но кажется, что взгляд его устремлен куда-то далеко за пределы этого зала.

– Ромул, – шепчет его жена, зная характер мужа. – Не на…

– Да, – говорит лорд окраины. – Я знал это, и я вступил в сговор.

Зал взрывается во второй раз. Кричат трибуны, кричит Дидона – кричат все, кроме людей Ромула и самого совета. Диомед сидит оглушенный. Серафина озирается вокруг, как потерявшаяся маленькая девочка.

– Он не это имел в виду! – шипит на совет Дидона. – Вовсе не это! Сотрите его ответ из записей и созовите новый суд по этому обвинению!

Гелиос ошеломлен не меньше ее.

– Я не могу этого сделать.

– Он наговаривает на себя! – выкрикивает Дидона. – Это ложь! У него не было доказательств. Предположения не в счет. Мы все видели запись. Могли быть догадки, но не доказательства. Доказана лишь его халатность. Диомед, скажи ему!

– Мама, – беспомощно говорит Диомед, – но он сам признался…

– К черту его признание, мальчишка! Он твой отец! Он, черт подери, Ромул Раа!

У меня сердце разрывается при виде того, как она беспомощно оглядывается по сторонам, словно утопающая, которой никто из нас не в силах помочь. Я и сам чувствую себя потерянным.

– Дидона, – произносит Ромул за ее спиной. – Пожалуйста…

Она поворачивается к мужу, все еще с намерением все отрицать, но потом, глядя ему в глаза, постепенно осознает, что пути назад нет, и ее начинает бить дрожь – я вижу это даже через разделяющие нас сорок метров. Ее жизнь, ее семья бесповоротно разрушены, и она знает, что это ее рук дело.

– Скажи им, что ты лжешь, – шепчет Дидона. – Скажи, что ты подозревал, но не знал.

– Но я знал, – говорит Ромул. – Я знал, потому что запись, за которой ты послала Серафину, сперва предложили мне.

– Что?

Ромул смотрит на совет так, словно уже расстался с этим миром.

– Ее предложили мне. Прислали несколько кадров. Я пригласил посредников на окраину – на встречу у Энцелада. Я полагался на свою репутацию человека чести в надежде заманить их туда. Подразумевалось, что они привезут оригинал записи. Я взял боевой «ястреб», убил их и сжег их корабль. Конечно же, как вы видели, сохранилась копия.

– Ты сделал это сам? – спрашивает Гелиос, глядя на Пандору.

– Я Ромул Раа. – Он печально улыбается. – Спроси себя, почему я так поступил. Почему откровенен сейчас, когда правда будет стоить мне жизни. Я старался жить достойно, насколько это под силу человеку. Но слишком долго хранил эту тайну. И как сказал бы мой отец, чего стоит честь без истины? Честь – это не то, что ты говоришь. Честь – это то, что ты делаешь.

Холодный камень застревает у меня в горле, когда я вижу, как разрывается сердце Серафины. Слезы текут по ее щекам.

– Мы живем по кодексу. Я нарушил этот кодекс, и никакие причины, даже обоснованные, не могут оправдать мой поступок. Пусть это послужит предупреждением вам всем. Я солгал, потому что знал: если мы увидим, что Король рабов сделал с верфями, нам не останется ничего иного, кроме как объявить мир недействительным и начать войну.

Я уверен, что война уничтожит нас. Всех нас – и окраину, и центр. Все, что цвета построили вместе. Все, что мы защищали. Наследие Сообщества пойдет прахом. Не потому, что наши руки слабы. Не потому, что наши командиры слабохарактерны. А потому, что мы сражаемся с религией, чей бог все еще жив.

Ныне он смертен. Он гнется под бременем правления, и нити союзов, заключенных между цветами, трещат. Но если мы пойдем на Марс или Луну, цвета объединятся. Они превратятся в прилив, и ныне смертный полководец снова станет их богом войны. И если он падет, встанет новый, и еще, и еще. Нас слишком мало. Мы слишком благородны. Мы проиграем эту войну так же неизбежно, как я теперь лишусь жизни.

Я призываю вас прочувствовать мою смерть. Пусть это будет последняя, а не первая жертва войны, которая забрала моего отца, мою дочь, моего сына, а теперь забирает и меня.

Серафина заливается слезами. Дидона опустила голову и обмякла. Во мне пробуждается собственное горе, отражение того горя, которое мне принесла гибель Кассия. Трагично видеть, как душа человека обрекает его на смерть, особенно когда эта душа так прекрасна, как у Ромула.

Гелиос встает. Его голос едва слышен:

– Ромул Раа, ты признан виновным в выдвинутых против тебя обвинениях. Стража, возьмите приговоренного и подготовьте его к возвращению в пыль.