60. Дэрроу. Прах к праху

Мы с Аполлонием и Севро прорубаем себе путь, шагая по телам защитников крепости. Похоже, большинство людей отправили сражаться за стены – вероятно, чтобы не допустить высадки сил Аполлония. Оставшиеся же мало что могут противопоставить нашей объединенной ожесточенности. Прикончив возле гравилифтов трех телохранителей-золотых, разделяемся ради более эффективных поисков Повелителя Праха. Мы с Севро остаемся вместе, а Аполлоний уходит один.

Поиски длятся недолго.

– Должно быть, это тут, – говорит Севро, когда мы оказываемся перед позолоченной двустворчатой дверью.

– Внутри будут меченые, – предупреждаю я. – Надо подождать Аполлония.

– А жопу подтереть ты тоже без него не можешь? – фыркает Севро и открывает дверь пинком. – Пора платить по счетам, Повелитель Краха!

В комнате стоит тишина.

Несмотря на утонченную лепнину с цветочным орнаментом и беленые стены, в комнате сумрачно и обстановка в ней довольно скудна. Она почти пуста, не считая большой кровати с балдахином, которая стоит изголовьем к открытому балкону с видом на море. За подоконником слабо мерцает импульсный щит. Вокруг кровати сгрудилось множество массивных многоруких фигур. Сперва я принимаю их за рыцарей, но, когда столб света снаружи освещает серый металл, понимаю, что это вообще не люди, а медицинские машины. На маленьких экранах светятся витальные показания.

В изножье кровати, защищая от нас лежащего там человека, сгрудились старая розовая в ночной рубашке и двое слуг-бурых с кочергами в руках. Бурые бросаются в атаку, вопя во всю глотку. Мы сшибаем их с ног, стараясь не убить своими железными кулаками. Розовая у кровати рыдает.

– Нет! – кричит она. – Не трогайте его!

Я оттаскиваю ее от кровати, а Севро настороженно приближается. Женщина полосует меня ногтями, ломая их о мою броню.

– Чудовища! – Ее слюна брызжет мне в лицо. – Вы чудовища!

Севро бьет розовую по затылку, и я подхватываю ее, когда она падает.

В комнате стоит зловоние смерти. Севро подходит к изножью кровати и отдергивает шелковый занавес. Лицо его бледнеет.

– Дэрроу… – Он срывает шелк с каркаса.

На кровати, в гнезде из одеял, лежит остов великана. Когда я, тогда еще копейщик Августусов, встретился с Повелителем Праха, он был ростом семь футов и весил не меньше любого из Телеманусов. Ему перевалило за сотню лет, однако он сохранял величественность и вместе с тем ловкость движений, невзирая на габариты. Столь же энергичным он был во время множества наших схваток на начальных этапах войны. И хотя его лицо в последние годы часто появлялось в трансляциях центра, теперь я вижу, что это было уловкой, и понимаю, почему Повелитель Праха спрятался в своей крепости посреди моря.

От него осталась едва ли треть.

Его тело истощено и напоминает скелет. Мышцы на морщинистых руках иссохли. Кожа, прежде темная, как оникс, сделалась дряблой и покрылась желтыми струпьями; из-под белых бинтов сочится гной. Некогда яркие глаза глубоко запали, голова облысела, титанический череп туго обтянут кожей, сухой, словно тонкий слой чешуи. К машинам, охраняющим постель, тянутся провода и трубочки; они заставляют циркулировать кровь и удаляют отходы жизнедеятельности. Повелителя Праха словно что-то пожирает изнутри.

– А я-то думал, кто ко мне постучался, – бормочет он. Его глаза, окрашенные гнилостной желтой инфекцией, смотрят на меня без злобы. Рядом с кроватью плавает голограмма, показывающая идущую снаружи битву. – Я думал, это Сауды наконец-то пришли вернуть себе планету. Но теперь я вижу, что все закончится, как должно, с волками. – В этих простых словах нет гнева. О прежнем Повелителе Праха напоминает лишь голос. Даже запертый в этом истощенном теле, словно летний гром, заточенный в потрепанном бумажном фонаре, он остается гулким, дерзким и гордым.

Десять лет мы с ним были противниками. Танцевали от планеты к планете в бесконечной дуэли. Мы наносили удары и парировали их в одной гигантской игре на множестве досок – сперва в металлических джунглях Луны, на равнинах и морях Земли и Марса, потом на орбитах центра и наконец в песчаном поясе Меркурия, где я захватил планету, а он разбил мою армию. Теперь все эти огромные театры военных действий и миллионы людей сжались до этого мгновения, до маленькой комнаты на отдаленном островке, и все это не имеет никакого чертова смысла.

– Что, я не таков, как ты ожидал? – с улыбкой спрашивает Повелитель Праха.

– Давай просто отрубим ему голову, – предлагает Севро.

– Не сейчас.

– Чего мы ждем? Пора отправить этот кусок дерьма на встречу с червями.

– Не сейчас! – огрызаюсь я.

Севро возбужденно ходит вокруг кровати.

– Ты в точности такой, как я думал, – говорит Повелитель Праха. – Разрушитель цивилизации очень часто похож на ее основателей. – Он смачивает рот из трубки, подающей воду, нарочито откашливается и продолжает: – Мне следует извиниться, Дэрроу. За то, что не увидел тебя раньше, когда ты был всего лишь мальчишкой, разнесшим свое училище. Если бы я тогда открыл глаза и заметил тебя, в каком мире жили бы мы теперь! Но я вижу тебя сейчас. Да. И ты грандиозен.

В его голосе восхищение. И понимание. Много ли среди ныне живущих осталось людей, способных понять этого человека? Много ли тех, кто знает, каково это – отдать приказ, который убьет миллионы? Я сглатываю ком в горле. Моя ненависть к нему утихает при виде того, в какое жалкое существо он превратился. А еще мне страшно – не иду ли я той же разбитой дорогой?

Не так я представлял себе наше финальное противостояние.

– Что с тобой случилось? – спрашиваю я. – Давно ли ты в таком состоянии?

Повелитель Праха игнорирует вопросы и всматривается в мое лицо:

– Я вижу, ты сохранил наш шрам. И наши глаза. Тогда что же осталось от алого?

– Осталось достаточно.

– А-а-а… – тихо произносит он. – Полагаю, именно это каждый человек должен говорить себе на войне. – Его голос делается хриплым, и он снова припадает к трубочке с водой. – Что, когда настанет конец, когда все будет сделано, от него останется достаточно. Достаточно, чтобы быть отцом. Братом. Любовником. Но мы-то знаем, что это неправда. Верно, Дэрроу? Последними война пожирает победителей.

Его слова тяжестью ложатся мне на сердце. Хотел бы я иметь возможность сказать, что я не такой, как он. Что я переживу эту войну. Но я знаю, что изо дня в день мальчик внутри меня умирает. Та душа, что мчалась по коридорам Ликоса, что сворачивалась клубочком в постели с Эо, начала умирать в тот самый день, когда мальчик увидел своего отца болтающимся в петле и не заплакал.

– Я готов заплатить эту цену, чтобы покончить с тобой, – говорю я.

– Это часть твоего генетически заложенного характера алого. Твоя жажда, твоя потребность в самопожертвовании. Храбрый первопроходец. Трудись, копай, умри ради блага человечества. Чтобы сделать Марс зеленым. Мы создали тебя идеальным рабом. Вот кто ты такой, Дэрроу. Раб множества господ. Измени свои глаза. Возьми наш шрам. Сокруши нашу власть. Это не изменит твоей сути. Ты раб.

Снаружи грохочут взрывы бомб. Севро плюет в угол. Его терпение иссякает.

– Лорн однажды сказал, что ты был его лучшим другом, – вспоминаю я. – Что когда-то ты был человеком, достойным восхищения. До Реи. До того, как ты короновал себя прахом.

– Рея была рациональной сделкой. Шестьдесят миллионов жизней ради поддержания порядка для восемнадцати миллиардов. – Его сморщенные губы кривятся. – Что, по-твоему, сделал бы Лорн, узнай он, кто ты? Ты действительно думаешь, что он пощадил бы тебя?

– Нет, полагаю, он вырезал бы мое сердце, – усмехаюсь я, думая о том, что Лорн хоть и ушел от своего Сообщества, но никогда не допустил бы его падения.

Я слышу у двери какой-то звук. Входит Аполлоний – один. Глаза Повелителя Праха темнеют от ненависти. Почему-то Аполлоний при виде своего заклятого врага в столь плачевном состоянии вовсе не выглядит потрясенным.

– О, я вижу, Повелитель Праха таки сам стал прахом.

Аполлоний садится на край кровати и откидывает простыню, чтобы посмотреть на мертвенно-бледные ноги старого военачальника. Он цокает языком, тычет пальцем в шелушащуюся кожу на бедре, отрывает полоску чешуи и растирает ее между металлическими пальцами перчатки, пока на кровать не сыплется мелкая пыль.

– Ну как, укус причинил боль?

– Так это был ты, – бормочет Повелитель Праха. – А Аталантия мне не верила.

– Я способен кусаться даже в морских глубинах, – говорит Аполлоний. – Я служил достойно. Без обмана или подкупа. Но ты предал меня, чтобы ограбить. Ты обратил против меня мою кровь. Это, милейший, было ужасной ошибкой.

Я чувствую, как меня охватывает первобытный страх. Я отступаю от Аполлония. Севро нацеливает на него импульсную перчатку.

– Ты знал, что он тяжело болен, и не сказал мне? – хмурюсь я.

– Ах ты, сукин сын! – шипит Севро.

Аполлоний улыбается:

– Надзиратель не только покупал мне помидоры и шлюх.

– Ты покойник, говнюк! – гаркает Севро, однако не стреляет.

– Я не знал, что у меня получилось, – с невинным видом говорит Аполлоний. – Но я доволен результатом.

Повелитель Праха пытается плюнуть в него, но он слишком слаб, и слюна стекает на подбородок.

– Неужто месть стоила погребального звона по всей твоей расе, испорченный пес?

– Моей расе? – Аполлоний встает. – Нет-нет, повелитель. Я сам себе раса.

– Когда? – Я хватаю Аполлония за горло. – Когда ты это сделал?

– Три года назад, – отвечает он. Ему явно не нравится, что я поднял на него руку. – Мы больше не союзники? – Он неторопливо отступает, касаясь своего горла.

От услышанных новостей Севро явно не в себе.

Три года. Три года недуга… Он не мог руководить своими людьми или флотами на Меркурии, находясь здесь. Задержка по времени не позволила бы ему командовать сражением. Но каким образом они так долго сопротивлялись мне? Кто автор их новой тактики? Кто на самом деле стоял за голограммой Гримуса на его командном мостике, когда мы с ним разговаривали не менее полудюжины раз?

– Да, – хрипит Повелитель Праха, словно услышав мои мысли. – Ты уже чувствуешь страх, раб? Понимаешь, что ты прошел весь этот путь, разрушил свою республику, свою семью?! Ты заключил договор с этим дьяволом лишь затем, чтобы убить больного старика, который и без того умирает?

Я едва удерживаюсь, чтобы не закричать. Мне кажется, что я падаю. Какая напрасная трата сил! Какая невероятная трата!

– Кто это был? – спрашиваю я.

Повелитель Праха смотрит на Аполлония:

– Кто ж еще? Ты оставил мне лишь одну дочь.

– Аталантия… – шепчу я.

– Моя последняя фурия. – Он улыбается с гордостью. – Ты разрушил ее дом. Убил ее сестер. Теперь ты пришел, чтобы лишить ее отца. Она была легкомысленной девочкой. Она жила бы спокойно, Дэрроу, но ты не принес ей ничего, кроме войны. – Он издевается надо мной.

– Все это зря, – бормочет себе под нос Севро. – Мы зря убили Вульфгара. Напрасно проделали весь этот путь. Дэрроу…

Я не знаю, что сказать.

– Где сейчас Аталантия? – спрашивает Аполлоний.

– Далеко отсюда, – отвечает Повелитель Праха. – Мирные переговоры были ее идеей. Она ожидала, что ты распустишь сенат. Возьмешь власть в свои руки. Но ты ушел. Тебе следовало отправиться к своему флоту, Дэрроу.

На орбите было слишком мало кораблей. Я предположил тогда, что бо́льшая часть находится с другой стороны планеты. Но теперь я понял, что он имеет в виду.

– Не может быть, – говорю я. – Их засекли бы.

Повелитель Праха улыбается:

– Десять лет назад ты обрушился на Луну из тумана войны. Она же обрушится на твой флот над Меркурием. А там только половина сил, из-за твоей… истерики в сенате. Флот сгорит. И твоя легендарная армия на поверхности – тоже.

В глубине души я чувствую, что он прав, потому что это было бы слишком хорошо – завершить все сегодня его смертью. Если Аталантия возглавила войска и они отправились уничтожать силы республики, значит эта война не заканчивается. Она начинается снова. Снова и снова. Я не знаю, сумеет ли республика выдержать еще один удар. И это моя вина. Мне не следовало запускать Железный дождь, но из-за гордыни и по множеству других причин я позволил этому Дождю пролиться, и с тех пор он не прекращался. Я разрушил свою семью, убил Вульфгара, пришел сюда – и все это было напрасно.

Повелитель Праха с легким удовлетворением наблюдает за мной, пока я осознаю это. В его последних минутах нет радости. Нет жестокого удовольствия. Лишь огромная усталость.

– Орион и Виргиния должны узнать про наступление Аталантии, – говорю я. – Нам нужно идти.

– Ты думаешь, я рассказал бы тебе об этом, если бы у тебя оставалась надежда как-то повлиять на происходящее?

– Дэрроу, мы должны сообщить им… – вмешивается Севро.

– Ты проделал весь этот путь, – продолжает Повелитель Праха, – через великую тьму, думая, что сможешь убить меня и вернуться домой, к семье. Но теперь тебе некуда возвращаться. Республики нет. Семьи нет.

– Семьи нет… – эхом повторяю я.

Севро делает шаг вперед:

– А ну повтори!

– Вы оставили своих детей. Ведь так?

Севро кидается вперед и хватает старика за горло:

– Что ты несешь, черт побери?!

Повелитель Праха улыбается ему:

– В конечном счете ты похож на меня. Я потерял детей на своей войне. А теперь и ты тоже.

Хватка Севро слабеет.

– Твоя дочь, – старик переводит взгляд на меня, – и твой сын. Они захвачены.

Нет!

Мои пальцы сжимаются на столбике кровати, в которой лежит эта гниющая развалина, и я чувствую, как что-то пробуждается у меня внутри. Тот шепот бесформенного страха, что приходит ко мне, когда я просыпаюсь после ночного кошмара, на мгновение забываю свои человеческие иллюзии и вижу мир таким, каков он на самом деле, – холодным. Темный ледяной ветер проносится через мое сердце, и я понимаю, что проиграл. Я оставил своего мальчика.

– Ты лжешь, – шепчет Севро.

Мы оба мечемся в клетке страха, каждый погружается во тьму, каждый не в силах осознать, не в силах поверить, что Повелитель Праха говорит правду. Это всего лишь злоба умирающего. Только так, и не иначе. Иного нельзя принять.

– Ты лжешь, – повторяет Севро. Лицо у него белое, как молоко.

Но старик не лжет. Слишком уж откровенное удовлетворение написано у него на лице.

– Это сделал ты? – шепчу я.

– Ах если бы! Это был один из ваших.

– Кто?

Повелитель Праха смотрит на меня, потом отворачивается к светлому морю, куда уже сбежал его дух.

– Лорн был прав, – произносит он хриплым шепотом. – Счет приносят в конце.

– Кто похитил моего сына?! – кричу я. – Кто?!

Севро с животным криком проносится мимо меня и впечатывает кулак в лицо Повелителя Праха. Он бьет снова и снова, пока его руки не покрываются кровью по запястья, а губы Повелителя Праха не превращаются в безобразное месиво. Я хватаю Севро и получаю удар в челюсть. Но я не разжимаю рук, повиснув на нем, пока он не начинает задыхаться. Севро отталкивает меня и разворачивается к Повелителю Праха с обнаженным клинком в руке.

– Он нужен нам живым! – кричу я. – Нам нужна информация!

Раздается негромкий хлопок. Я оглядываюсь на Повелителя Праха и вижу пену, пузырящуюся у него на губах. Он выплевывает на простыни вставной зуб. Аполлоний подбирает его и принюхивается.

– Яд.

– Кто похитил моего ребенка? – трясу я старика. – Говори!

Тот ухмыляется, обнажая гниющие десны.

– Он не скажет, – хмыкает Аполлоний.

– Это не значит, что он должен уйти легко, – бурчит Севро.

– Я согласен с полукровкой, – кивает Аполлоний.

Он хватает с одной из медицинских машин бутылку антибактериального спрея, которым медсестры, должно быть, обрабатывали оборудование. Потом берет одну из стоящих у кровати свечей.

– Нет!.. – Глаза Повелителя Праха расширяются от страха, речь его от яда сделалась невнятной.

– Аполлоний… – Я делаю шаг к нему, но Севро толкает меня обратно.

– Сожги этого урода! – презрительно ухмыляется он.

Аполлоний смотрит на меня:

– Жнец?

Скорбь моя бездонна.

Я убил Вульфгара. Разрушил свою семью. Потерял сына.

И все из-за этого гниющего работорговца.

– Жги.

– Нет! – Повелитель Праха пытается подняться с кровати. – Стойте!

– Прах к праху. – Аполлоний направляет бутылку на старика. – Пыль к пыли.

Он нажимает кнопку распыления. Антибактериальная жидкость с шипением покрывает Повелителя Праха химическим блеском. Потом Аполлоний швыряет свечу на кровать. Огонь встречается с парами спирта, и вспыхивает синее пламя.

Повелитель Праха кричит. Огонь бежит по сухой пленке кожи. Старик бьется в аду, словно извивающийся богомол. Его кожа сжимается, покрывается пузырями, вспухает и чернеет. Комнату наполняет едкий дым. Пластиковые трубки, присоединенные к внутренностям и рукам, натягиваются и тащат медицинские машины к кровати.

Аполлоний отстраняется от творящегося ужаса с радостным удовлетворением. Пламя пляшет в его глазах, отбрасывает безумно скачущие тени на высокие скулы. Я стою рядом с Севро и не чувствую ничего, кроме зияющего одиночества. Моя война, мой выбор отнял у меня семью и всех друзей.

Душевная боль терзает меня изнутри и жжет сильнее этого пламени. И когда Повелитель Праха испускает последний вздох, я отворачиваюсь от сцены убийства, такой же потерянный, как семнадцать лет назад, когда я шел по эшафоту, чувствуя петлю на шее. Я желал тогда лишь одного – быть отцом. И теперь потерял своего сына.