55. Лисандр. Реквием

Я просыпаюсь от беспокойного сна, и мне кажется, что сейчас я увижу Кассия, который стоит в дверном проеме и спрашивает, не мучают ли меня опять ночные страхи. Но Кассия больше нет. Я медленно воскрешаю в памяти происшедшее, и в какой-то момент воспоминания обрушиваются на меня.

Вдруг понимаю, что в комнате кто-то есть. У окна стоит пожилой бурый. Я слишком устал, чтобы пугаться. Его глаза цвета древесной коры поблескивают из-под густых бровей. Он смотрит на меня с улыбкой и глубоким уважением:

– Господин Луна, прошу прощения, что помешал вашему отдыху. Но вас ждут.

– Кто?

– Друг.

Серафина? Бурый проходит мимо моего тюфяка, стараясь не наступить на ткань, и рисует на стене странный символ. Стена еле слышно рокочет и раздвигается, открывая тайный проход, через который, похоже, он и вошел. Я колеблюсь: а вдруг это ловушка? Бурый нетерпеливо машет рукой:

– Идемте, господин, идемте. Она ждет.

Я молча следую за ним по тоннелям. Он ведет меня через тьму, пока мы не добираемся до другой стены. Он снова рисует символ, и стена расступается. Бурый проводит меня в гостиную и закрывает за нами проход. Потом указывает на шелковые подушки на полу перед очагом.

– Подождите здесь, господин. Подать вам что-нибудь?

– Чай, если можно, – говорю я машинально. Потом осознаю, что голоден. – И еду. Любую. – (Бурый кланяется и хромает прочь.) – Извините, сенешаль, как вас зовут?

– Арука, – негромко отвечает он.

– Спасибо, Арука. – Я склоняю голову на манер жителей окраины.

Слуга снова кланяется и оставляет меня одного.

Эта комната больше любой другой отражает доцветное наследие Раа. Она выглядит традиционно и аскетически, но в ее отделке использовано дерево. Маты-татами, сплетенные из бледной травы игуса, тянутся до ряда окон, что выходят на стылые пустоши. Каменный потолок поддерживают целые стволы деревьев, окрашенные в теплый медовый цвет. В отделанной кипарисом токономе – приподнятой над полом нише – растет маленькое дерево, и в воздухе висит поддерживаемый гравиколодцем меч. Мое внимание привлекает единственная необычная деталь комнаты: большое старое пианино, сделанное из сердцевины дерева. Это настоящее чудо. Конечно, на Церере и некоторых астероидных базах есть пианино покрупнее, но то дешевые пластиковые синтезаторы. Дерево для этого инструмента, должно быть, привезли с Ганимеда или Каллисто.

Я провожу рукой по клавишам. Я ошибся. Пианино очень старое. Возможно, даже старше Сообщества. В крышку над клавишами врезаны две золотые буквы S. Мои руки скользят по волнистому узору полированной древесины. Я закрываю глаза и будто чувствую на лице энергию, взрастившую это дерево, будто снова слышу пение птиц в небе. Десять лет спустя они поют, словно это было вчера… Мимолетное воспоминание, не дольше вспышки спички, всплывает из глубин моего разума. Ощущение, запах чего-то утраченного.

Я просто тоскую по дому? Или это нечто большее?

– Ты умеешь играть? – раздается женский голос.

Я поворачиваюсь и вижу, что в комнату, шаркая, входит мать Ромула Гея. Ее спина сгорблена, плечи опущены. Она и в молодости, наверное, была худощавой. Запястья у нее хрупкие, как ножки бокалов, а кожа бледная, как бумага, и испещрена венами, словно голубой сыр. Кажется, будто рухнуть на пол и разбиться ей мешает лишь тонкая деревянная трость и ручища сопровождающего ее здоровяка-черного. Гея цепляется за него, будто за старого друга. Черный стар, как и она. Сгорбленный сивый голем с внимательными глазами-жуками, зарывшимися в складки древнего лица. Его голова – валун. Уши изломаны и заострены на кончиках. В мочках ушей – золотые диски размером с куриное яйцо, с изображением мечущего молнии дракона. Длинная, нестриженая седая борода, спускающаяся на серый скорсьют, заправлена за пояс.

– Нет, – отвечаю я. – Я так и не научился.

– Дитя Гипериона, чуждое музыке? Какое преступление! Но ты, должно быть, был очень занятым ребенком. Несомненно, твоя бабушка учила тебя алхимии превращения лун в стекло. Или это была прерогатива твоего наставника?

Маска старческого слабоумия, которую она носит в присутствии семьи, исчезла. Любопытно.

– Мой наставник учил меня, как завершать бой, – говорю я. – Два часа занятий стратегией ежедневно.

– Ему не помешало бы воспользоваться собственными уроками. Возможно, тогда Дэрроу стал бы воспоминанием, а не превратился в десятилетнюю чуму.

– Мой наставник – по-прежнему единственный человек, который когда-либо побеждал Жнеца в бою, – сообщаю я. – И я считаю, что это признак праздного ума – обвинять одного-единственного человека в крушении цивилизации.

– Верно. Люди приходят и уходят. Но сейчас мир.

– Так говорят.

– Представляю, каково тебе. Лорн – дедушка. Октавия – бабушка. Магнус, Айя, Мойра, Аталантия… Непросто оказаться в окружении стольких гигантов и вынужденно наблюдать за рождением еще двоих.

– Двоих?

– Дэрроу и Виргинии. Я полагаю, это свойственно мальчишкам – считать, что мужчина может существовать без женщины. – Она улыбается.

Этот обмен репликами начинает приносить мне удовольствие. Мне нравится эта женщина. Она напоминает мне Аталантию.

– Все остальные здесь зовут его Королем рабов, но не ты.

– Это отродье – из плоти и костей. Незачем подпитывать легенду, – кряхтит она.

Черный помогает страдающей одышкой Гее сесть на скамью из огненного клена.

– Спасибо, Горот.

Старик отворачивается от нее, чтобы занять место у окна, и я вижу у него на затылке синюю татуировку – кричащий череп.

– Не давай старому черноглазому пугать тебя, – говорит Гея. – Он такой же чокнутый, как и я. – (Горот, отошедший к окну, качает головой в знак несогласия.) – Ох, да будет тебе! – Она похлопывает по скамье рядом с собой и достает из складок одеяния тонкую белую трубку и спичку. – Сядь, Лисандр. Я научу тебя кое-чему. – Она чиркает спичкой по мозолистой пятке и подносит огонек к чашечке трубки.

С беспокойством взглянув на черного, я присаживаюсь на скамью и погружаюсь в облако дыма.

Гея поглаживает пианино.

– Мой муж подарил мне его, когда мне было двадцать девять. Хочешь попробовать угадать, сколько мне сейчас?

– На вид вам не дашь больше шестидесяти, – с улыбкой говорю я.

– Шестидесяти! – Гея издает смешок. – Ах ты, плут! Я смотрю, донжуанство Беллон передалось и тебе. – Она внимательно рассматривает меня. – Надеюсь, ты ничего от него не подцепил.

– Он был мне все равно что брат.

– Ну, в центре это мало о чем говорит.

– Мой дом – Луна, а не центр.

– Пф! Для нас это одно и то же.

Зачем я здесь? Приняв приглашение, я, похоже, ввязался в какую-то интригу. Это проверка? Если я горюю, это еще не значит, что игра прекратилась. Скорее наоборот: темп увеличился, по мере того как заговорщики укрепляют свои позиции, а несогласных уничтожают одного за другим. Пускай Кассий мертв – я все еще должен защищать Питу. В данный момент мне это кажется благородной целью.

Не подозревая о моем душевном смятении, Гея касается клавиш и наигрывает простенькую мелодию. Меня охватывает странное чувство сопричастности, и я забываю про заговорщиков.

– Должно быть, это странно для тебя – видеть старость, – говорит она. – Я знаю, как эти психи в центре любят омолаживающую терапию. – Она откашливается в заскорузлый носовой платок, изучает результат, потом платок исчезает в складках толстого кимоно. – Твоя бабушка никогда не выглядела старше шестидесяти, но я помню, как мы с ней еще девчонками танцевали на празднествах у ее отца. Меня она всегда считала простушкой. У нее были такие драгоценности… Она была сама утонченность… Но чересчур заносчива. Делала вид, будто знать не знает, кто я такая. Заноза в ее заднице гахьи, вот кто! Но теперь я смеюсь последней! – Она снова издает смешок. – Сколько тебе лет, дитя?

– Двадцать.

– Двадцать? Двадцать! Да мои вросшие волосы старше тебя!

Я невольно смеюсь:

– Вы не очень-то тактичны.

– Ха! Я заслужила право на бестактность. – Взгляд мутных глаз смягчается, и Гея делает затяжку, прежде чем ткнуть в мою сторону трубкой, словно пальцем. – Я знаю, ты носишь придворную маску. Как ее сейчас называют?

– Танцующая маска.

– Да, точно. Дом Луны всегда славился этим. Самообладанием. Я однажды видела, как твоего прадедушку на праздновании его дня рождения укусила венерианская мантикора. Вырвала кусок щеки, а он даже не вздрогнул. Лишь укусил тварь в ответ, швырнул ее дрессировщику и потребовал шампанского. Ужасный человек, Овидий. Может, у меня слишком горячая кровь, чтобы носить маску самой, но твою я вижу насквозь. Сегодня умер твой друг. А еще мой внук, внучка и внучатый племянник. – На краткий миг она печалится и делает затяжку. – Мне будет не хватать их. Даже этого ядовитого скорпиона Беллерофонта. Но не скажу, что мне жаль. Такова уж жизнь. Играешь с клинками – когда-нибудь пронзят и тебя. Твой Беллона, как и моя родня, давно постелил себе ложе. Но ты – другой. Твое оружие здесь. – Гея тычет пальцем мне в голову. – Если ты будешь мудр, удачлив и проживешь столько, сколько я, то узнаешь, что эта боль – всего лишь капля в море. – Она кладет ладонь на мою грудь и изучающе смотрит на меня. – Можешь принять потерю близко к сердцу, мальчик, пока время не заставило тебя забыть о ней.

– Вы можете сыграть что-нибудь для них? – прошу я.

– Для них?

– Для ушедших. Для Кассия и ваших родственников. Может быть, реквием?

Гея смеется:

– Да. Да! Мне нравится ход твоих мыслей. – Она поворачивается к пианино и начинает играть мелодию – медленную, скорбную, звучащую, словно ветер в моих снах.

Ее пальцы скользят по клавишам, и музыка пробуждает во мне что-то помимо горя. Некую тень. Тень тени в кладовой памяти, нечто забытое напрочь. Я и не подозревал, что там хранилось сокровище… Мне кажется, что кто-то подходит ко мне сзади, хотя там – никого. Я чувствую аромат духов, которого нет в воздухе, ощущаю спиной биение сердца, прекратившего биться много лет назад.

Гея чувствует, что мне не по себе.

– Что с тобой, дитя?

– Все нормально, – отстраненно говорю я, лишь теперь осознавая, что я положил руки на клавиши, не давая ей играть.

Мне следовало бы убрать руки, но вместо этого я нажимаю на клавишу. Нота откликается в моем теле. Воспоминания объединяются. Оттаивают. Тень стекает с них, словно грязный снег со статуи. Я нахожу другую клавишу. Мои глаза закрываются. Руки двигаются, и новые ноты проходят сквозь меня, унося меня в другое место, другое время. Некий дух ведет меня – дух, который так давно был заточен в темницу, что я совершенно не помнил о нем. Но теперь он вырвался на свободу и летит. Паутина, опутывавшая мой разум, сгорает.

Мои руки скользят по клавишам, и льется песня, реквием по Кассию и всем, кого я потерял. Музыка уносит меня в далекий кабинет, где потрескивает пламя в камине и маленький леопард трется о мои ноги. Она стоит позади меня. Ее волосы падают мне на щеки. Я чувствую насыщенный аромат. Вижу ее сияющие глаза и резко очерченные губы. Все присущее ей, вся она целиком сейчас возвращается ко мне на крыльях этой мелодии. Когда последняя скорбная нота повисает в воздухе и мои пальцы замирают на клавишах, я сижу, не дыша, и слезы текут по моему лицу.

Смущенно смотрю на Гею.

– А я думала, ты не умеешь играть, – говорит она.

– Я и не умею, – бормочу я. – Если только не забыл…

– Разве можно забыть, что ты когда-то умел так исполнять музыку? Это было великолепно, дитя.

– Я не знаю…

На один вдох, на кратчайший миг я увидел ее. Лицо матери. Нежную кожу щек. Маленький нос и четко очерченный рот. Глаза, сиявшие на лице, которое украло у меня время. Или не время, а нечто иное – крепкие замки на памяти, открытые музыкой?

– Моя мать играла, – говорю я, вспоминая.

– И она научила тебя.

– Да. Я… я не знаю, почему я не мог вспомнить.

– Иногда единственный способ выжить – запереть боль.

– Нет. Я не забыл, – говорю я, откуда-то зная: в тенях кроется еще многое, что предстоит вспомнить. Целая жизнь, похороненная в моем сознании. – Я никогда ничего не забываю. Бабушка говорила, что это мой величайший дар.

– Я бы скорее назвала это проклятием. – Гея смотрит на меня сочувственно. – Моя мать умерла, когда я была молодой, как ты. Хотя сейчас она могла бы быть сморщенным ископаемым, я помню ее молодой. Смерть в юности божественна. Она замораживает цветок во времени. Это своего рода подарок – помнить ее такой, вместо того чтобы смотреть, как время разрушает и пожирает ее… – руки в синих венах рассеянно подергивают складки кожи на шее, – пока она не превратится в тень той, кем была прежде.

– Я не думаю, что вы тень, – говорю я. – По-моему, вы чудесны.

– Я не нуждаюсь в твоей жалости! – огрызается Гея, пугая меня. Потом она улыбается и снова тычет в меня трубкой. – Из тебя не такой хороший плут, как из Беллона. Верно? Ты льстишь старой дуре, но, думаю, твое сердце украла другая. – Ее глаза блестят озорством. – Моя внучка.

– Вы ошибаетесь.

– Есть женщины, в которых легче влюбиться. Впрочем, ты это знаешь. Верно ведь?

– Любовь? Есть вещи важнее любви.

– Например?

– Долг. Семья. Она позволила убить моего друга. Его смерть на ее совести. – Я опускаю голову. – И на моей. Между нами нет любви. Лишь легкое взаимное любопытство – закономерное и уже прошедшее.

– Она спасла тебя от пыток, – напоминает Гея. – Когда ее мать обнаружила, что под той маской скрывается Кассий, Серафина просила ее пощадить тебя и дать Беллона умереть достойно.

– Это случилось прежде, чем она узнала, кто я такой, – говорю я. – Единственное, что есть общего у дома Луны и дома Раа, – это ответственность за падение Сообщества. За то, что мы позволили Дэрроу разделить нас и тратить драгоценные ресурсы и корабли на противостояние друг с другом. – Я поворачиваюсь к ней. – Чего вы хотите?

Тупая боль между лопатками начинает просачиваться в голову. Я устал от происходящего. Гея разговаривает со мной так, будто мы старые друзья и что-то значим друг для друга. У меня, может, и хватило бы терпения слушать ее дальше, но не этой ночью.

– Зачем вы привели меня сюда? Явно не для того, чтобы посочувствовать мне или показать свое пианино. Я знаю, что умру. Вы поэтому перестали изображать старческое слабоумие? Потому что знаете, что я не переживу эту ночь?

– Нет. Потому, что мне нужна твоя помощь.

– Моя помощь? – Я горько смеюсь. – С чего бы вдруг мне помогать вам? Я дал вам войну, которой вы все, похоже, хотите. Этого недостаточно?

– Кто сказал, что я хотела войны?

Гея пытается встать со скамьи. Горот кидается ей на помощь, от резкого движения его колени хрустят. Гея отгоняет его и с большим трудом справляется сама. Она протягивает мне руку:

– Пойдем. Я покажу тебе.

Я медлю, потом беру ее за руку. Я поддерживаю старуху, пока она ковыляет к двери, за которой ранее исчез Арука. За дверью обнаруживается влажная комната с искусственным солнечным освещением. Пахнет цветами и выпечкой, стены оплетает люминесцентный плющ. Сенешаль здесь – разливает чай. За низеньким столиком одиноко сидит сгорбившаяся женщина с короткими темно-синими волосами, в форме заключенной.

– Пита?

Женщина вскакивает, бросается ко мне и заключает в объятия. Признаться, я шокирован, она же крепко обнимает меня. Ее макушка упирается мне в подбородок. Ее грудь прижимается к моей.

– Ты жив, – бормочет она, уткнувшись в мою шею. – Черт возьми, ты жив!

Я не ждал от нее объятий. И сам не стал бы ее обнимать.

– Пита… я должен кое-что сказать тебе. Насчет Кассия…

Пита отстраняется. Глаза у нее покрасневшие.

– Я знаю.

Я сглатываю комок, вставший камнем в горле.

– Где ты была?

Мы сидим за столиком, потягивая чай, и Пита рассказывает о выпавших на ее долю испытаниях. Ей не предоставили такого комфорта, как нам с Кассием. В первую ночь, после того как нас схватили, ее пытала Пандора, и Пита плохо помнит, что тогда рассказала. Здесь, на Ио, с ней обращались хорошо, но она никак не может утолить голод. Пока я обдумываю ее слова, она поглощает тонкие бутерброды с тарелки, поданной Арукой. Я тоже беру бутерброд, но не чувствую вкуса. Гея чистит трубку от табака коротким ножом.

– Вы так и не объяснили, – говорю я, – чего хотите от меня… от нас.

Гея недоуменно смотрит мне в глаза:

– Как ты сам сказал, тебя ждет смерть. Скоро. Вы оба умрете. Полагаю, Дидона казнит вас завтра, после суда над Ромулом. Возможно, раньше. Тихо, без шума. Скорпион черная кровь в твоей комнате. Дрон-игла. Отравленный чай. – Я неловко ставлю чашку. – Она захочет, чтобы внук Октавии Луны исчез. Ты усложняешь ее планы, Лисандр. Она не терпит никаких посягательств на свой авторитет. Поэтому тебе придется исчезнуть, несмотря на вмешательство Серафины.

– Проклятье, вы наводите тоску не хуже пустой ампулы стимулятора, – бормочет Пита. Но она не настолько подавлена, чтобы перестать жевать. – Ну и что же нам делать? Просто ждать смерти и сгинуть, как Кассий?

– Нет, – говорит Гея. – Я предлагаю вам альтернативу – выжить.

Я ждал другого ответа, но и этот годится.

– И как вы предлагаете это сделать? – резко спрашивает Пита. – Даже если мы проберемся мимо стражи и украдем корабль, нам придется миновать орудия Сангрейва. Потом нужно добраться до орбиты, прежде чем ястребы разорвут нас рельсотронами. Потом – обогнать орбитальную стражу. А что касается флота… Возможно, за нами даже не станут гнаться. Просто пошлют вслед дальнобойную ракету, и та все сделает. При побеге у нас будет десяток способов погибнуть. – Она теряет интерес к еде и отодвигает тарелку. – Мы в ловушке на этой сраной луне.

– Я понимаю твой гнев, – говорит Гея. – Но если ты еще хоть раз заговоришь со мной таким тоном, низкородная, твой язык станет удобрением для моего табачного сада. – Гея выпускает клуб дыма, и Пита бледнеет. – И да, вы в ловушке. Если только…

– Если только что… госпожа? – нервно спрашивает Пита.

– Если только Дидона не лишится власти, – предполагаю я. – Если Ромул не разрушит ее заговор. Тогда, возможно, он нас отпустит.

– Ромул, который позволил этой… – Пита бросает взгляд на Гею, – Пандоре пытать меня? Разве не ты говорил, что он хотел отрубить тебе голову и отправить «Архи» к Юпитеру? Тебе не кажется, что это малость чересчур?

– Это в прошлом. И это имело смысл, учитывая его затруднительное положение.

– Убить тебя имело смысл?

– Технически.

Пита замолкает, потом вздыхает:

– Что ж, мне приходило это в голову.

Поняв замысел Геи, я обдумываю эту идею.

– Вы хотите, чтобы мы помогли вам. Чтобы мы освободили Ромула из Пыльных Камер.

Гея кивает мне сквозь трубочный дым.

– Чтобы нас убили эти психопаты в тюрбанах? У вас космическое безумие? – Пита скрещивает руки на груди. – У вас что, нет своих людей… госпожа?

– Все мои люди арестованы или лишились должностей, – говорит Гея. Она показывает на Аруку и Горота. – Мы, старики, – больше никого не осталось. Какой вред мы можем причинить – при нашей-то слабости?

Горот скалит черные зубы, пугая меня.

– Золотые хотят, чтобы мы сделали грязную работу вместо них. Как типично, – бормочет Пита. – Лисандр, я не хочу умирать за них.

– Возможно, для нас это единственный способ не умереть сегодня, – с улыбкой отвечаю я. Но внутри, под танцующей маской, моя логика холодна и цинична.

– Только не говори мне, что ты действительно думаешь об этом!

– Дидона готовится к войне, Пита. Мы ее интересуем постольку-поскольку. Она уничтожит нас или использует… использует меня, как разменную монету. Я этого не хочу. Ни за что. – Я поворачиваюсь к Гее. – Диомед поможет?

– Нет. Этот тщеславный мальчишка связан клятвой, данной рыцарям-олимпийцам, а они поддержали заговор Дидоны. Суд над Ромулом начнется завтра. Диомед доставит его на суд, чтобы справедливость могла свершиться.

– Собственного отца? – изумляется Пита.

– Таков наш путь.

– Я полагаю, у вас есть план? – спрашиваю я Гею.

– Так ты сделаешь это? – лукаво усмехается она.

– Я этого не говорил. Каков ваш план?

– Моя дочь Вела ждет в пустыне с легионами, верными Ромулу. Они нападут на Сангрейв, чтобы схватить Дидону. Но Вела не может атаковать, пока Ромул в заложниках. Мне нужно, чтобы ты отправился в Пыльные Камеры. Освободи его. В гараже ждут ховербайки. Они потребуются тебе, чтобы пересечь Пустошь и добраться до Велы. Дело не только в моем сыне, – добавляет Гея, раскрывая все карты. – Я дружила с твоим дедом Лорном. Он был заносчивым старым козлом, но и я не лучше.

Она может лгать.

– Он перебрался на Европу, потому что устал от амбиций молодых и гордыни стариков. Я устала от империи, как и старый Каменный Рыцарь. Война пожирает семьи. Я сказала об этом мужу, когда он помчался на войну Августусов, чтобы десантироваться в Львином дожде. Он отмахнулся от моих слов. А сын послушал меня. Все, что он сделал, и все, что он скрыл, было во благо окраины.

– Ромул знал, что верфи уничтожил Дэрроу?

– Нет. Я подозревала это и посоветовала сыну не искать войны с ним.

– Логично на тот момент, учитывая ваши потери. Но бесчестно.

– Глупый мальчишка. Знаешь, сколько гордых людей я видела умирающими ради чести? Одни расплавились на палубах десантных кораблей. Другие на поле боя взывали к матери, запихивая собственные внутренности обратно в живот. Честь! – Гея делает глоток чая. – Ромул знает этому цену. Лидер не всегда может быть логичным и благородным. Иногда ему приходится выбирать. Удивительно, что бабушка не научила тебя этому. Или ты пытаешься быть Лорном?

Я не отвечаю. Она негромко фыркает с удовлетворением.

– Мой сын, при всем его могуществе, скромный человек. Он прислушивался ко мне. Благодаря ему наша цивилизация пережила разрушение верфей и последовавшие за этим голод и экономический коллапс. Мы построили новые корабли из руин тех самых верфей, что рухнули на Ганимед. Теперь у нас мир. Я хочу умереть в уверенности, что мир сохранится и эта венерианская потаскуха не втянет нас в бесконечную войну, которую ведет ее планета.

Гея делает это, чтобы защитить свою семью и окраину. Внутренние миры и их население мало ее волнуют. Серафина вдруг кажется очень благородной по сравнению со своей бабушкой. Ее глаза сияли, когда она говорила о том, что надо принести мир в центр.

Но если я желаю выйти отсюда, мой ответ Гее должен быть однозначным.

– Я сделаю это, – осторожно говорю я. – Я освобожу вашего сына. Пита, ты можешь остаться здесь…

– В последний раз, когда я тебя послушалась, ты все отправил в шлак, а меня бросили в камеру, – заявляет Пита. Она отодвигает чашку с чаем. – Я иду с тобой.

Я смотрю на ее хрупкие руки.

– Тогда вам следует поторопиться. – Гея встает с помощью Горота. – Дидона сейчас советуется со своими преторами. Но скоро она узнает, что я привела вас обоих сюда.

Мы следуем за ней в главную комнату.

– Мне кое-что нужно. Письмо. Чтобы Ромул понял, что меня прислали вы, – спохватываюсь я.

– У тебя будет провожатый, – кивает Гея. – Ромул знает Горота.

– Тогда почему бы просто не послать его?

– Горот уже не тот, каким был когда-то. – Она смотрит на черного с нежностью. – И он не умеет водить ховербайк. Полагаю, ты умеешь.

Я киваю. Оценивающе взглянув на Горота, снова смотрю на Гею:

– Мне потребуется оружие.

– Да. Арука, мою гасту!

Сенешаль бросается к токономе и щипцами снимает клинок с гравитационного пьедестала.

– Отдай ему, – велит она слуге и вздыхает. – Я много лет не прикасалась к ней. Ее зовут Сидзука. Она твоя, пока я не попрошу ее обратно. Возьми ее, мальчик.

Я беру гасту в руки. Она холодная, чуждая и необычно длинная. Рукоять длиной с мое предплечье обтянута светло-коричневой кожей. Клинок чист, как стекло. Похожая гаста у Серафины. Я касаюсь кнопки переключателя активации на верхушке рукояти, и хлыст со щелчком становится твердым.

Гея с беспокойством посматривает на дверь. Это больше не та собранная женщина, что сидела со мной за пианино. Ей потребовалась вся ее энергия, чтобы продемонстрировать уверенность, провернуть сделку, провести гамбит. Теперь нервы и изнеможение предают ее.

– Ты должен идти немедленно. Горот проведет тебя по тоннелям. – Гея подталкивает меня к стене и пробегает пальцами по камню; стена с рокотом раздвигается, открывая темный проход. – Мы знаем тайны этой горы лучше, чем венерианская девка. – Она вручает мне передатчик. – Помни: как только ты доберешься до цели и найдешь укрытие, подай сигнал легионам.

– Хорошо.

Старый черный присоединяется к нам и грустно смотрит на Гею, опечаленный расставанием. В его черных глазах блестят слезы.

– Не плачь, ты, старый дикарь, – говорит она великану. – Слезы нам не к лицу.

Он вдруг наклоняется и целует ее в лоб изорванными губами. Гея так поражена, что не успевает оскорбиться.

– Прощай, госпожа, – рокочет Горот.

Гея качает головой и слабо толкает его в грудь:

– Иди!

Горот отстраняется и ныряет в темноту тоннеля.

– Спасибо за бутерброды, – говорит Гее Пита. – Если они узнают, что вы нам помогли, они вас не убьют?

– Глупая девчонка, не все живые боятся смерти. – Гея отступает, и проход закрывается, но я успеваю услышать сквозь щель в камне ее последние тихие слова: – Спаси моего сына.