43. Лирия. Уличная дичь

Мои туфли шлепают по мокрому тротуару. В ушах эхом отдаются выстрелы скорчеров. Заряды вгрызались в пол у моих ног, когда черные гнались за мной в той недостроенной башне. Их было трое, все в черном. Волосы как выбеленная кость. Они двигались быстрее, чем собаки в лагере 121, отталкивались от стен и балок, как будто там вообще не было гравитации. Я думала, что мне конец, – меня загнали в угол. Единственный выход – прыжок вниз, в бездну.

Но я увидела открытую вентиляционную трубу. Я не знала, есть ли у нее дно, но нырнула внутрь. Оружие преследователей испарило лист металла у меня за спиной. Я пролетела десять этажей, прежде чем сумела растопырить ноги и руки и остановить падение. Трение стесало мне кожу с ладоней и вывихнуло плечо. Но остаток пути я сумела сползти, как меня учил мой брат Энгус в шахтах Лагалоса.

Впервые в жизни я рада тому, что такая маленькая.

Добравшись до конца вентиляционной трубы, я вылезаю наружу, нахожу строительную лестницу, ведущую вниз, и ковыляю по улицам зоны реконструкции. Но черные продолжают преследовать меня.

Я не могу их обогнать, поэтому запрыгиваю в мусорный бак за многоквартирным домом и наваливаю на себя гниющие отходы. Вокруг меня, кажется, снуют крысы размером с ребенка и тараканы размером с крысу и кусают меня за спину и за руки. Но я лежу, словно мертвая, и слушаю, как черные что-то воют друг другу на своем чуждом языке. По моему левому предплечью проходит полоса обжигающей боли. Должно быть, я сломала кость во время падения. Кто-то идет. Я задерживаю дыхание.

Кожа на руках кровоточит. Я кривлюсь, сжав в руке блестящий пистолет, который забрала из машины Филиппа. Я слишком напугана, чтобы развернуться и пальнуть по черным. Я никогда прежде не держала оружие в руках. Смогу ли я выстрелить в человека? Кто они вообще такие? Кому Филипп передал похищенных детей? Боссом был тот розовый, но я не слышала его имени. Если бы только я знала имя Филиппа… Его настоящее имя.

Ненавижу этого подонка.

Эта ворона застрелила Кавакса. Они его убили.

Собираются ли они расправиться с Паксом и той девочкой? Пожалуйста, пусть детям сохранят жизнь. Иначе их смерть останется на моей совести. Пожалуйста…

Я шевелюсь в мусоре. Мухи жужжат над моим лицом. Запах возвращает меня к свалке у лагеря 121. Я снова чувствую, как Лиам прижимается к моей груди, как бьется его сердечко. Это уже чересчур. Я выпрыгиваю из мусорного бака, в панике отмахиваясь от мух. Боль пронзает плечо. Я стою на коленях на улице среди окурков и чувствую, как напряжение в груди отпускает по мере того, как мой форменный пиджак, на самом деле похожий на смокинг, промокает под дождем.

Думай, Лирия. Думай.

Надо бежать. Но куда мне идти?

Правительница сочтет, что я замешана в этом, и меня убьют или посадят в тюрьму до конца жизни. Я не могу вернуться в цитадель. Но Лиам…

Улицы населены одними тенями. Холодный дождь идет с тех самых пор, как мы улетели из башни Квиксильвера. У меня стучат зубы. Я вспоминаю доброе лицо Кавакса, думаю о его словах. Он сказал, что Софокл выбрал меня. О том, что в мире все еще осталось волшебство. Долбаная ложь.

Я – это яд. В цитадели я все время обижалась на своих хозяев. Я ненавидела правительницу. И поэтому детей украли. Потому, что я оказалась гнилой. Я была так глупа, что поверила серому.

Я прячу пистолет Филиппа под пиджак, выбираю направление и пускаюсь в путь, держась в тени. Бегу рысцой, но плечо болит так сильно, что мне приходится останавливаться примерно после каждого третьего квартала. Я сую руку под одежду, вцепляюсь в пистолет и вовремя ныряю в дверной проем: по улице с ревом проносятся несколько ховербайков. Байкеры в шлемах, черных и блестящих, как жуки, всматриваются в тени вокруг. Я падаю на землю, начинаю трястись, как наркоманка, и царапать у себя под носом, как будто только что вдохнула черную пыль. Один из байкеров останавливается в десяти метрах от меня, потом мчится дальше, решив, что у меня приход.

Мне нельзя здесь задерживаться. Они найдут меня, как едва не отыскали на свалке возле лагеря 121. Я встаю. Осторожно выбираюсь из тени и иду дальше в поисках лифта. Но все многоквартирные дома – лишь низкие постройки под решеткой фундамента, поддерживающего высотки, и все здания, связанные сквозным переходом, укреплены и защищены огромными запертыми дверями. Я стучу в несколько дверей, но меня не пускают. И я иду по старым надземным трамвайным путям, ищу станцию. Может, рядом с ней отыщется лифт. Откуда-то сквозь дождь доносятся ностальгические звуки. Цитра. Алые. Возможно, они помогут мне.

Под трамвайными путями находится заброшенная станция, вся расписанная граффити. Вокруг нее вырос палаточный городок бродяг. В палатках светятся огоньки электронных устройств, а вокруг горящей бочки греются люди.

– Ой, а кто это тут у нас? – подает голос заметивший меня мужчина. – Ты заблудилась, крошка?

Судя по выговору, он с Марса, и я сразу же понимаю, что совершила ошибку.

– Привет, брат. Есть тут поблизости лифт? – спрашиваю я. – Согласна и на лестницу.

– Зачем малышке вроде тебя лезть наверх? – гундосит его приятель, тоже с Марса. – Внизу тебе будет гораздо лучше.

Я отступаю от него.

– Гля, а тут неплохой шелк, – говорит еще один.

– Люксовый шелк. Шелк Гаммы.

– Верно! Так что, крошка, у нас тут Гамма? Зубы чистые. Волосы хорошие.

– Как тебя зовут, милашка? Откуда ты?

– Не ваше чертово дело, – огрызаюсь я. – Но если покажете дорогу, может, вам кое-что с этого обломится.

– А может, мы просто заберем это кое-что?

– А чё ты за руку держишься? – спрашивает один из них. – С неба грохнулась, что ли? Авиакатастрофа? – Зубы у него черные и крошащиеся от чертовой пыли. Кончик носа черный, хрящ между ноздрями разрушается. – Топайте сюда, давайте-ка на нее посмотрим получше.

Двое мужчин из группы подходят с двух сторон. Я отступаю, дрожащей рукой лезу под пиджак.

– Мозгами пошевелите, а? – пищу я. – Мои люди будут искать меня.

– Мы твои люди, крошка. – (В моей памяти тут же всплывает «Алая рука» в ночи.) – Иди сюда, погрейся у огня. У нас есть пойло и немного пыли, если ты хочешь увидеть ангелов, сестра. Покажем их тебе. Да хоть всю Долину.

– Друг дружку погрейте! – рявкаю я. – Только тронь меня, и я спалю твои чертовы яйца!

– Ну, блин, и болтливая, – говорит тип с плохими зубами. Он медленно приближается. – Ротик у крошек не для этого, не знаешь, что ли?

Я выхватываю пистолет из-под пиджака и целю ему в яйца, бродяги отшатываются, но чернозубый лишь смеется при виде дрожащего дула:

– Ух, крутой скорчер! Классическая модель. Как тебе в ручонки попала такая вещь? Хозяин дал?

В ожидании ответа его взгляд скользит вверх. Это спасает мне жизнь.

Я резко разворачиваюсь и вижу, как сзади на меня бросается еще один мужчина. Я отскакиваю и нажимаю на спусковой крючок. Пистолет бесшумный и без отдачи. Металлическая пуля впивается в ногу нападающего, она взрывается. Кожа на бедре слезает, словно мякоть перезревшего персика. Оторванная нога отлетает на тротуар, исходя паром и кровью. Мужчина кричит, глядя на обрубок, и падает. Я поворачиваюсь к остальным с пистолетом в руке. Они съеживаются, точно провинившиеся дети. Я делаю шаг к ним. Мое сердце бешено колотится. Мне хочется перебить тут всех, до последнего куска дерьма. Мужчина на тротуаре стонет от боли, вцепившись в искалеченную культю, и мне становится дурно.

Я бросаюсь прочь и бегу, пока у меня не немеют ноги.

Дрожа, падаю и забиваюсь в щель между двумя ветхими многоквартирными домами. Из открытых окон слышны вопли младенцев и собачий лай. Желудок сжимается, и меня тошнит на здешний мусор. Проблевавшись, я плюхаюсь на задницу. Меня трясет. Тот человек теперь умрет. Я собиралась убить остальных. С отвращением отбрасываю пистолет.

С улицы доносится громкий рев и грохот.

Я подползаю к углу, выглядываю в переулок и вижу зеленую вывеску жилого комплекса. Посреди дороги рычит ховербайк на холостом ходу. Здоровенный чувак слезает с него и снимает шлем. По спине рассыпаются белые волосы. Ему не больше двадцати, хотя возраст черных трудно угадать. Он подходит к человеку, которому только что прострелил ногу гарпуном на катушке, установленной на руле байка. В окнах маячат лица жильцов. Черный поднимает человека одной рукой, а другой вытаскивает из чехла на спине остроконечный молоток. Отворачиваюсь, и меня опять чуть не выворачивает наизнанку, когда я слышу чавкающий звук пробитого черепа. Лица в окнах исчезают, а байк уносится прочь, волоча за собой на тросе гарпуна рыжеволосую жертву.

Я подбираю пистолет.

На улицах меня найдут. Я смотрю вверх и вижу все те же старые трамвайные пути. Если вскарабкаться туда, я смогу идти по ним. В любом случае кто-нибудь может увидеть меня, но стоит рискнуть.

Я забираюсь по растрескавшейся бетонной опоре, поранив пальцы до крови. Между ржавыми рельсами имеется углубление, и благодаря этому я могу двигаться вперед, оставаясь незаметной снизу. Только это и спасает мне жизнь. Пока я иду по трамвайной линии, байкеры обыскивают улицы. Как будто весь теневой мир Затерянного города проснулся и пытается меня разыскать. Кто все эти люди?

В течение следующего часа я прохожу мимо нескольких общественных гравилифтов, но все они охраняются парнями в черных пальто и с хромированными приборами ночного видения. В конце концов, изнемогающая и дрожащая, я нахожу заброшенную лестницу рядом с гравилифтом. Это место осталось без надзора.

Бездомные собаки рычат на меня, их глаза горят по углам на крытых лестничных площадках, пока я шагаю наверх, к огням Гипериона, сверкающим выше на добрых девяносто уровней. По мере того как я поднимаюсь к более освещенным, более респектабельным районам города, по воздуху над бульварами начинают проноситься флаеры. На мостовых перекрестках мелькают наземные машины и трамваи.

Я пригибаюсь, чувствуя на себе чей-нибудь взгляд, и сжимаю рукоять пистолета под пиджаком так, что белеют костяшки пальцев. У меня есть оружие, и теперь я ни за что с ним не расстанусь.

Спустя какое-то время перестаю задирать голову. Сколько ни смотри наверх, слой смога не становится ближе. Этот город не предназначен для пешеходов. Здесь не у кого попросить помощи, и даже если бы я наткнулась на стражей, вряд ли у меня хватило бы духу обратиться к ним. Я слишком напугана. Особенно после того, что случилось в прошлый раз. Кто поверит в мою историю? И кто гарантирует, что они не на содержании у тех людей, на которых работает Филипп? Как тот розовый улыбался… Вспомню – и мороз по коже. Знобит сильнее, чем от проклятого дождя.

Сияющая, красивая улыбка, а внутри гниль. Как и все остальное в Затерянном городе.

Я бы сделала все, что угодно, только бы оказаться дома. Не в цитадели. Не в лагере. В шахте. В окружении семьи. Вернуться бы в то время, когда мир еще не принялся пожирать нас одного за другим.

Ава, почему нас стирают с лица земли?

Я говорю с ней, как будто у нее есть ответы. Но в результате лишь появляются новые сомнения. В цитадели есть пара матерей, отчаянно разыскивающих своих детей. Детей, которых я потеряла.

Мои ноги горят. Каждый шаг дается тяжелее предыдущего. Кажется, целую жизнь назад я думала, что здесь низкая гравитация. Это было, когда мы с Филиппом гуляли по Променаду. Неужели все это было ложью? Даже боль, которую я в нем видела? Я поднимаюсь на следующий уровень. И на следующий. Шевелить задницей меня заставляет гнев. Я злюсь на Филиппа за то, что он использовал меня, на бродяг, решивших, что я их добыча, на себя – за то, что доверилась кому-то на этой треклятой луне…

Я почти у цели. Лестница стала чище. Граффити закрашены серой краской. Здесь больше света. Больше машин. Больше звуков нормальной городской жизни – сирены, реклама. Бродячие собаки теперь попадаются поодиночке и машут хвостами, когда я прохожу мимо. Я под самым слоем смога. Вижу неоновые пятна голографической рекламы, просвечивающей сквозь серую пелену, и контрольно-пропускной пункт. Вход на расположенные над смогом уровни Променада охраняется. Если я решу идти выше, придется пройти досмотр. Я могу остаться на нижнем уровне: здесь магазины, огни, снующие по улицам люди.

Смотрю на город сквозь дождь. Облачко дыхания колышется перед моим лицом.

Я могу исчезнуть.

Могу найти способ сбежать.

Но если я поступлю так, что из этого выйдет? Буду жить, как Филипп, – просто еще одна язва на теле общества? Никогда больше не увижу Лиама?.. Влага просачивается сквозь мокрый пиджак. Я снова и снова вспоминаю лицо сестры в тот момент, когда мы расстались в лагере 121: страх в ее глазах, доверие, с которым она просила меня защитить ее сына… Все, что осталось от меня прежней, разбивается вдребезги, когда я понимаю, что́ сегодня сотворила с другими людьми. Помогла украсть чужих детей. Смотрела, как человек, вытащивший меня из ада, умирает, лежа на земле. Я прислоняюсь к бетонному ограждению, чтобы перевести дыхание.

Вокруг шумит город. Но я словно вдали отсюда. Слышу смех своих племянников и племянниц, вспоминаю улыбку отца, обнаружившего, что я надела его ботинки. Мне больно за мою мать, которая заслуживала гораздо большего, чем увядание и смерть, подкравшуюся изнутри. Я скучаю по братьям, ушедшим на войну, и снова вижу, как сестра сидит на ржавой антенне, смотрит на лагерь и мечтает о звездах, до которых ей никогда не добраться. И я чувствую, как в моей груди зарождается гнев – всепоглощающий, яростный гнев на людей, уничтожающих семьи, охотящихся на собратьев.

Правительница не защитила мою семью, но я не она.

Я приказываю ногам преодолеть последний марш лестницы, поднимаюсь на первый уровень Променада и иду к огороженному контрольно-пропускному пункту. Я подавляю страх перед серыми за дюростеклом. Руки держу на затылке, насколько позволяет больное плечо. Сканер начинает мигать синим, и сирена, предупреждающая об оружии, издает трель: «Обнаружено оружие. Обнаружено оружие. Обнаружено оружие».

Двое стражей на посту охраны наводят на меня винтовки.

– Гражданка, стойте! – раздается голос из динамика. – На колени – или мы будем стрелять!