34. Дэрроу. Аполлоний Валий-Рат

Рано утром я заканчиваю наматывать круги в бассейне на четвертой палубе «Несса». Плавание – часть физиотерапии для восстановления руки, проткнутой клинком во время боя со стражами республики. Мое тело – это история боли и страданий. Казалось бы, я всего-то разменял четвертый десяток, а пришлось перенести уже три операции только по замене хрящей в коленях.

От плавания рука адски болит, зато это помогает отвлечься от клаустрофобии, постепенно возникшей на второй неделе нашего рывка к пространству Сообщества. К тому же заплывы и фехтовальные тренировки с Александром помогают на время забыть о семье.

Переодевшись у себя в каюте, я иду к Севро. Он лежит на кровати и смотрит видео с Электрой времен ее младенчества. Маленькая девочка плавает в воздухе над ним, молчаливая и суровая даже в раннем детстве, а Виктра надевает на нее жилет с высоким воротником. Перед камерой проносится хвост Софокла, перекрывая обзор. Я слышу смех Кавакса на заднем плане. Уже две недели прошло без контактов с внешним миром. Севро страдает.

– Ты все еще в постели? – возмущаюсь я. – Ленивый чурбан.

– Что за спешка? – щурится он; глаза припухли со сна.

– Аполлоний. Мы условились поговорить с ним сегодня утром.

– А, ну да. – Он в последний раз смотрит на дочь и выключает голографическую панель. – А мы точно не можем подержать его на леднике еще пару недель?

– Ах если бы! Мы будем в пространстве золотых через пять дней. Пора узнать, готов ли он участвовать.

– А если нет?

– Тогда ты выкинешь его в космос. А мы на полной скорости рванем к Меркурию.

Крошка перехватывает нас возле спуска на четвертую палубу. Она напряжена:

– У нас проблемы.

Мы находим Коллоуэя на второй палубе. Он зависает над голографическим дисплеем в комнате обработки данных сенсоров. Клоун стоит у него за спиной, скрестив руки на груди и нервно постукивая ногой.

– В чем дело? – спрашиваю я.

– Расскажи ему то, что сказал мне, – говорит Крошка.

Коллоуэй потирает виски. Сколько бы этот человек ни спал, сколько бы ни бездельничал на диване в комнате отдыха, играя в иммерсивные игры, он все равно выглядит изможденным.

– Итак, вы знаете, что на корабле есть система наблюдения, отслеживающая наши тепловые сигнатуры.

– Конечно.

Коллоуэй показывает нам чертеж корабля. Среди палуб светятся красным человеческие фигурки. Я вижу холодную сигнатуру Улитки на мостике, горячую сигнатуру Траксы – она бесконечно тренируется в спортзале.

Севро хмыкает и показывает на две горячие сигнатуры, лежащие бок о бок в одной из кают:

– Кажется, кто-то собрался отправиться в Город костей. Кто это?

– Нас двадцать четыре человека, – продолжает Коллоуэй, отсчитывая фигурки. Многие из них еще в постели. – И десять золотых в камерах.

– Ну так и в чем проблема? – спрашивает Севро. – У нас до черта дел.

– Прошлой ночью я не мог уснуть…

– Ты имеешь в виду – пялился на людей?

– …Так что я синхронизировался с кораблем и увидел это. – Он перематывает план корабля на середину ночи. – Посчитай.

– Двадцать пять. – Севро щурится. – Вот дерьмо! Почему ты заметил это только сейчас?

– У меня нет причин синхронизироваться с кораблем, когда мы идем на автопилоте. Это пустая трата времени, – раздраженно бросает Коллоуэй. – Похоже, этот человек маскировал свою сигнатуру, держась рядом с двигателем или кутаясь в термоодеяло.

– Он мог находиться на корабле еще до его угона, – замечает Крошка. – Может, это докер или один из людей Квиксильвера?

– Если бы это был докер, он мог бы повредить наши системы жизнеобеспечения или расплавить гелиевое ядро, – говорит Коллоуэй. – Случилась бы катастрофа, и это мягко сказано!

– Чертова бабушка в центре связи была бы не менее опасной, чем меченый, – добавляет Клоун. – Если он что-то отправит с нашего передатчика, вся чертова система будет знать, где мы. И Сообщество, и республика. Полный шлак! Они найдут нас, уничтожат, и наши молекулы будут дрейфовать в космосе десять миллионов лет!

Я поворачиваюсь к Клоуну:

– Ты готов?

– Не совсем.

– Ты готов. Бери Александра и Траксу, встречаемся в оружейной.

Десять минут спустя Клоун, Александр, Тракса и мы с Севро готовы. Закидываем на плечи мультивинтовки. Я бросаю товарищам зеленые обоймы патронов.

– Только паучьи, – говорю я. – Этот «заяц» нужен мне живым.

Исключая известные тепловые сигнатуры одну за другой, Коллоуэй умудряется проследить передвижение незваного гостя от камбуза до машинного отделения. Открытое пространство охватывает все четыре палубы в хвосте корабля. Металлические лестницы ведут сверху вниз по спирали, огибая оборудование. Свет мы не включаем. Тракса с Клоуном охраняют нижний выход, а остальные начинают поиски сверху, обшаривая уровень за уровнем. Фонари на наших шлемах рассеивают тени, пока мы осматриваем механизмы. Севро приседает и подает мне знак. Он показывает мне упаковку от миски с венерианской лапшой. В нише на третьем уровне также обнаруживается мусор, а еще головизор и свернутые одеяла.

Уровнем ниже слышится топот.

– Крыса? – усмехается Севро.

– Идите, – говорю я.

Севро с Александром перепрыгивают через ограждение металлической лестницы и приземляются на нижнюю площадку. Слышится глухой удар и смех.

– Дэрроу, лучше сам подойди сюда! – зовет меня Севро.

– Это определенно крыса, чертовски большая и веснушчатая, – добавляет Александр.

Я спускаюсь по лестнице и обнаруживаю, что Александр и Севро стоят над маленькой женщиной, сидящей на корточках. Их фонарики освещают ее лицо.

– Ронна? – гневно восклицаю я.

Племянница ухмыляется:

– Извини, дядя, заблудилась по дороге к челноку. Это Новая Спарта?

– Какого черта ты тут делаешь?

– Прячусь, – отвечает она. – Можно мне встать – или ты намерен меня пристрелить? – Она раздраженно смотрит на винтовку Александра.

Тот, в отличие от Севро, все еще держит Ронну на прицеле. Наконец она поднимается.

– У тебя большие железные яйца, да? – усмехается Севро.

– В целом – да.

– Я отдал тебе приказ, – говорю я, пытаясь успокоиться.

К нам присоединяется Тракса.

– Ага. Ты можешь посадить меня на гауптвахту, если хочешь, но я думаю, что камеры все заняты. Или позволь мне выполнять свою работу. Если уж сэр Тошнотик может прикрывать тебе спину, то могу и я. – (Александр краснеет.) – По моим подсчетам, прошло две недели. Поворачивать назад уже поздно, дядя. Вам от меня не отделаться.

Она права.

– Ты думаешь, дело во мне? – спрашиваю я. – Ты просто разбила сердце отцу.

Она стискивает зубы:

– Это моя жизнь. А теперь могу я присоединиться к команде и получить…

– Александр, стреляй в эту дуру, – говорит Севро.

Александр ухмыляется:

– С удовольствием.

Ее глаза расширяются.

– Нет, только не он! Кто угодно, но не…

Александр со смешком всаживает ей в бедро заряд паучьего яда. Ронна сгибается, крякнув от боли. По мере распространения парализующего вещества ее пальцы скрючиваются.

– Ох…

– Оставь ее, – говорит Севро, когда Тракса пытается поднять девушку. – К вечеру ты будешь в состоянии двигаться, засранка. Приберешь за собой грязь и найдешь койку. Завтра ты драишь все толчки во всех уборных. Начнешь с моего. К твоей печали, сегодня у нас на ужин карри. – Он наклоняется. – Тебе грустно, потому что ты не в отряде драконьих егерей? Не оператор меха? Да мы этих мелких сучек едим на завтрак! Радуйся, что находишься в присутствии великолепных нас. – Он придвигается еще ближе. – Ты хочешь уважения? Заслужи его.

– Ну и наглость, – бормочу я, когда мы выходим в коридор.

– По крайней мере, она хоть не полезла через иллюминатор.

– Бедный Киран. Ты бы видел его, когда он просил меня не брать ее с собой.

– Вам не кажется, что это было резковато? – спрашивает догнавшая нас Тракса.

Севро усмехается:

– Слушай, Тракса, дети как собаки. Одни скулят, другие лают, третьи рычат. Нужно просто найти правильный язык, а потом ответить им так, чтобы было понятно.

– Ты можешь разговаривать с собаками? – усмехается Александр.

– Ну с тобой же я разговариваю, разве нет?

Когда мы с Севро приходим поговорить с Аполлонием, Мин-Мин бездельничает на посту охраны перед гауптвахтой. Ее винтовка прислонена к стене. Кривые железные ноги закинуты на консоль, чашка с кофе рискованно балансирует на гидравлическом шарнире. Мин-Мин смотрит комедию про алого, подселяющегося к фиолетовому и серому в Гиперионе. Результат – множество шуточек. Она почесывает жесткие волоски на загривке и поднимает взгляд на нас:

– Привет, боссы.

– Как сегодня эти чертенята? – спрашиваю я.

– Тихие как мыши. – Мин-Мин продолжает одним глазом посматривать на голографическую проекцию и смеется, когда алый пытается добраться до верхнего шкафчика в кухне, чтобы достать виски, спрятанный от него соседями по квартире. – Это какое-то расистское дерьмо, – говорит Мин-Мин. – Вовсе не все алые алкоголики. – (От ее кофе тянет запахом виски.) – Безъязыкий снова явился с супружеским визитом.

Я смотрю в коридор и вижу старого черного; он сидит, скрестив ноги, и смотрит в одну из камер.

– И часто он так?

– Каждый день.

Наша коллекция «сбежавших заключенных» – это пестрый ассортимент дьяволов. Все десять – венерианцы. Половину из них упыри выследили и задержали лично за последние десять лет. Кажется кощунством, что именно мы освободили их. Я чувствую молчаливую злость упырей в столовой, в спортзале, даже просто пересекаясь с ними в коридоре. Это злость не на меня и не на нашу миссию, а словно бы на какую-то грандиозную шутку, которую играет с нами жизнь. Мы идем по кругу и видим все те же лица, все те же корабли, все те же сражения. Снова и снова. Круг за кругом. Именно поэтому мне необходимо убить человека, стоящего на оси этого цикла, вокруг которой все вращается.

Безъязыкий сидит на полу коридора; собака начальника тюрьмы спит у него на коленях. Он смотрит через одностороннее стекло, как Аполлоний играет на призрачной скрипке. Пожилой черный коротко подстригся и превратил свою бороду в симпатичную эспаньолку. Он выглядит совершенно другим человеком, утонченным даже в военной форме. При нашем приближении собака просыпается, рычит и затихает лишь после того, как Безъязыкий чешет ее за ухом.

Аполлоний обнажен. Одежда аккуратно сложена на полу. Он покачивается в тусклом освещении камеры, играя на своем призрачном инструменте. Золотые волосы струятся по плечам, глаза закрыты, на лице маска сосредоточенности, словно у монаха. Эта картина беспокоит меня. На выбритом участке его головы – повязка после проведенной Улиткой операции.

Я хочу, чтобы он умер. Исчез навсегда. Он убил двоих людей, которых я любил, и еще одного мучил в детстве. От мысли о том, чтобы освободить его, меня тянет блевать.

– Тебе нравится этот злой скрипач, Безъязыкий? – спрашивает Севро.

Черный смотрит на нас снизу вверх темными глазами и качает головой. Он изображает игру на скрипке, потом показывает татуировку на своем предплечье, изображающую старика с длинной бородой и арфой в руках. Это скандинавский бог музыки – Браги.

– Он настолько хорош? – удивляюсь я.

Безъязыкий кивает. Он стучит пальцем себе по уху, потом по сердцу, словно говоря, что хочет снова услышать игру Аполлония.

– Без вариантов, – говорит Севро.

Безъязыкий опять кивает, принимая это к сведению, и встает, чтобы оставить нас наедине с Аполлонием.

Я смотрю ему вслед и думаю, что бы он сказал, будь у него язык. Он самый необычный из всех черных, которых я встречал. Движения его изящны, поведение интеллигентно, и складывается ощущение, что он привык к прекрасному. Он быстро сделался любимцем моей стаи благодаря таланту повара. Если кормить людей хорошо, они не задают вопросов. Но я начинаю подозревать, что в истории о том, как он оказался в камере на уровне «омега», кроется нечто большее, чем просто дурной характер начальника тюрьмы.

– Какого хрена он постоянно раздевается? – бормочет Севро, и я снова возвращаюсь мыслями к Аполлонию. – Не тормози, давай покончим с этим.

Я отключаю непрозрачность стекла со стороны Аполлония, чтобы он мог видеть нас в полутемном коридоре. Он заканчивает исполнение опуса. Покачивание, взлет крещендо и затем медленный беззвучный финал. Потом он откидывается назад и смотрит на нас с веселой улыбкой.

– Вам понравилась моя соната? – спрашивает он, не ожидая ответа. – Паганини прославлен как великий скрипач-виртуоз пятипалого периода. Ну, до появления Виренды, конечно. Но из чисто орфического трансцендентального ригоризма я давно утверждаю, что настоящий мастер должен попытаться сыграть вариации Эрнста на тему «Последней розы лета». Флажолеты и пиццикато для левой руки достаточно просты, но вот арпеджио – титаническая работа.

– Понятия не имею, что все это означает, – говорит Севро.

– Жаль, что у тебя такой ограниченный кругозор.

– Тебе до смерти хочется рассказать нам, когда ты впервые это сыграл, да? Я знаю, вы, ребята, не можете удержаться, чтобы не похвастаться, – бормочет Севро. – Ну, давай. Удиви нас, Рат.

– Я освоил исполнение этой сонаты в двенадцать лет.

– В двенадцать? Быть не может! – Севро хлопает в ладоши. – Какой гений! Жнец, ты был в курсе, что у нас на борту псих-виртуоз?

– Понятия не имел.

– Мастерство музыки – само по себе награда, – говорит Аполлоний. – Процесс, посредством которого исполнитель может породниться сердцем с мастерами прошлого. Вы не знаете этого труда, не способны вынести его и потому никогда не изведаете награды за его понимание. – Он подается вперед, сощурившись. – Но сделайте одолжение, не воспринимайте это всерьез, если не можете понять. Искусство пережило монголов. Готов поспорить, оно переживет и вас.

– Насколько я слышал, тебя вряд ли можно назвать покровителем искусств, – говорю я. – Ты сломал скрипку Тактуса, когда он был ребенком. Не слишком уважительно с твоей стороны.

– В семейных отношениях всегда много нюансов. Могу ли я понять твои взаимоотношения с братом? – Он осторожно выдергивает несколько волосков и связывает буйную гриву в хвост. – Вы вытащили меня из моей клетки лишь для того, чтобы посадить в другую? Жестокая ирония для человека, гордящегося тем, что разрывает цепи.

– Мне не кажется, что твой номер в Дипгрейве был похож на клетку, – говорю я. – Ты неплохо устроился.

– Там было не так сурово, как в вашей тюрьме, признаю. – Он меняет тему: – Шакал был довольно противоречивым созданием, преисполненным боли, так ведь? Как и его сестра.

– Тебе повезло, что мы не выбросили тебя в космос после всего того, что ты сделал, – усмехается Севро. – Но поговорим о Виргинии еще. Продолжай. Посмотрим, насколько хорошо твоя скрипка звучит в вакууме.

Аполлоний вздыхает:

– Любезные мои, пускай мы враги, но давайте не будем притворяться, будто мы стая троглодитов, воюющих за огонь. Мы сложноорганизованные существа, сошедшиеся в конфликте на согласованных условиях тотальной войны.

– Ты не сложноорганизованный. Ты чудовище в человеческом обличье, – говорит Севро. – Ты варил людей заживо.

– Людей заживо варил мой брат. Я воин. Не палач.

– Твой брат, ты – какая разница?

Севро смотрит на Аполлония и видит в нем всех тех, кто причинял ему боль в течение многих лет. Он всю свою жизнь страдал от таких, как Аполлоний.

Однажды он простил мне Кассия, поскольку знал: надежда нашего восстания держится на хрупкой вере в то, что человек способен измениться. Подозреваю, Севро боится, что я верю, будто человек за стеклом тоже может стать на путь исправления. Гоблин почти касается меня плечом, словно защищая от заключенного, несмотря на лист дюростекла.

Но суть в том, что он пытается защитить меня от себя самого. Вот почему он сюда пришел.

Моему другу не о чем беспокоиться. Я никогда не доверюсь этому человеку. Кассий жил во имя идеалов. Аполлоний слишком умен и слишком самовлюблен, чтобы жить ради чего-то или кого-то, кроме себя. Но даже это сейчас может быть полезным.

Аполлоний снова вздыхает:

– Пожалуйста, не оскорбляйте меня, заявляя, что вы до сих пор считаете себя единственной в истории безвинной армией. Война превращает ангелов в демонов. Я видел скальпы золотых, висящие на боевых доспехах черных. Город, засыпанный пылью и заваленный мясом. Или ты хочешь, чтобы я забыл о зверствах, которые ты совершил на Луне? На Земле и Марсе? Лицемерие не подобает ни хозяину, ни псу. Особенно тому, кто заключает союз с черными.

– Те, кто это сделал, были наказаны, – говорю я, зная, что это неправда.

Целых два племени ограбили Луну после смерти Октавии и поубивали множество ее граждан как высших, так и низших цветов. Мародеров и убийц было слишком много, чтобы отдать всех под суд и не потерять при этом Сефи. Пришлось идти на компромиссы. Вечные компромиссы.

– Я был действующей силой войны, как и ты, – продолжает Аполлоний. – Мы играли в одну и ту же игру. Я проиграл. Был схвачен. Осужден. И использовал средства, предоставленные мне природой и воспитанием, чтобы уменьшить отупляющее воздействие заключения. Самое смешное – то, что во многих отношениях я в долгу перед вами. – Эти слова заставляют Севро заворчать. – Одиночество может быть лучшим обществом. Видите ли, я столкнулся с опасным выбором, когда предстал перед вашим трибуналом и получил свой приговор. Выбором, который помог мне понять, кто я такой… После того как люди в чистых белых перчатках приговорили меня к пожизненному заключению, кто-то оставил мне в камере шприц, чтобы я стер себя из бытия. Это был не ты, Севро? Ну да не важно. Более трусливые представители моей породы выбрали эту удобную смерть, обнаружив, что их сердца не в силах вынести позора потери империи. Например, ваш покойный друг Фабий. Они поддались отчаянию. Поет ли кто-нибудь теперь их песни? Возносит ли им хвалу?

Он позволяет тишине ответить.

– Я знал, что мой долг перед собственной легендой – выжить в этом испытании. Но все еще был сбит с толку собственными замыслами. Представьте, что я большой военный корабль с полным оснащением. Четыре мачты, мощные дубовые борта и сотня пушек. Всю свою жизнь я плыл по спокойным морям и водам, расступавшимся передо мной благодаря моему великолепию. Никогда не подвергался испытаниям. Никогда не гневался. Прискорбная жизнь, если это вообще можно назвать жизнью. И вот наконец-то буря! Но когда я ринулся ей навстречу, то обнаружил, что мой корпус… прогнил. Между досками сочится вода, пушки разваливаются, порох отсырел. Во время бури я затонул. Твоими стараниями, Дэрроу из Ликоса. – Он вздыхает. – И это была моя собственная вина.

Я разрываюсь между стремлением дать ему в зубы и любопытством. Позволить ему продолжать? Он странный человек, его общество притягательно. Хоть он и был врагом, его яркость очаровывала меня. Пурпурный плащ в сражении. Рогатый шлем Минотавра. Рев труб, возвещающий о его приближении и словно бы приветствующий всех желающих бросить ему вызов. Он даже транслировал оперу, когда его люди обстреливали города.

После столь долгой изоляции он наслаждается возможностью навязать нам свое повествование.

– Мое слабое место в том, что я был и остаюсь человеком с хорошим вкусом. В мире, полном искушений, я обнаружил, что мой дух своенравен и легко отвлекается. Сама идея тюрьмы, этого голого металлического мира, раздавила меня. Первый год я мучился. Но потом вспомнил голос падшего ангела: «Разум внутри себя вселенную творит, и сам в себе способен создать из рая ад, из ада рай»[1]. И я приложил усилия, чтобы сделать бездну не просто раем, но лоном своего второго рождения… Я проанализировал основные ошибки, приведшие к моему заключению, и отправился во внутреннюю одиссею, чтобы переделать себя. Но – и тебе следовало бы это знать, Жнец, – долог путь из ада! Я договорился о поставках. Я упорно трудился по двадцать часов в сутки. Я перечитал книги юности и осознал их в соответствии с бременем возраста. Я усовершенствовал свое тело. Разум. Корабельные доски заменены. Новые пушки выкованы в огне одиночества. Все ради новой бури. Я вижу, что она приближается, и выплываю к вам безупречным Аполлонием Валием-Ратом. И спрашиваю: для чего вы вытащили меня из глубин океана?

– Охренеть! Ты это наизусть учил, что ли? – бормочет Севро.

Человек передо мной – не тот, которого я видел перед трибуналом много лет назад. Его гордыня никуда не делась, но теперь она стала закаленной и отточенной. Когда-то он был стервятником Сообщества. Провоцировал дуэли ради развлечения. Устраивал оргии, длившиеся несколько дней. Он даже был давним собутыльником Карнуса Беллона. Он искал причину для существования, чтобы избежать нигилизма скуки. Потом началась война.

– Ты сказал, что проанализировал свои ошибки, – говорю я. – Давай испытаем это утверждение.

– Я приветствую любые испытания.

– Черт возьми, ты можешь заткнуться в кои-то веки? – бесится Севро. – Просто дай нам вставить слово.

Аполлоний складывает руки на коленях и терпеливо ждет.

– Расскажи мне, если можешь, как ты оказался в Дипгрейве, – предлагаю я.

– Человек, возомнивший себя королем, обнаружил, что он всего лишь пешка. Я рассердил не того человека. Магнуса Гримуса. Повелителя Праха. Но ты же это знаешь, разве не так?

– Мне было интересно, осознаешь ли это ты.

Он улыбается своим мыслям:

– Знаете, я был первым марсианином, который выстрелил в корабль Лилат Фаран над Луной. Я помог спасти Луну от ядерной катастрофы. И я привел Гримусу корабли, легионы и, вместе с другими домами Марса, политический капитал, чтобы противостоять дому Саудов с Венеры. Но он разобиделся на меня, потому что я не пресмыкался перед ним, как эти эльфики Картии. Я был его союзником, а не слугой… и не заметил, что на меня точат нож. Когда Гримус предложил миссию по обезглавливанию восстания, я охотно вызвался добровольцем. Он разрешил мне командовать отрядом рыцарей, одной центурией из десяти, которые должны были проникнуть в цитадель и убить вас вместе с семьями. Только представьте: если считать Картиев, тысяча нобилей со шрамом! Какое это было бы зрелище! Столь безупречные силы не собирались воедино со времен битвы при Зефирии. Планировалось скоординированное нападение. Моя центурия тайно высадилась на Луне. Но в тот момент, когда рыцари уже прорывались через цитадель, я понял, что мы здесь одни. На всей планете не было ни единой центурии, кроме нашей, не говоря уже о территории цитадели. Повелитель Праха и Картии обвели нас вокруг пальца. Подразделение поддержки не отозвалось на вызов, вместо этого зазвучал голос Повелителя Праха. Это было заранее записанное сообщение. – Аполлоний делает паузу, потом продолжает, изображая рокочущий баритон: – «Семя Валий-Рат умрет с тобой и твоим братом. Вас позабудут. Вы будете потеряны для звезд. Прощай, Минотавр». Я знал, что умру, и попытался умереть со славой, раздобыв твою голову. Но не преуспел. – Он пожимает плечами. – Но тебе многое известно об этом. Меня допрашивали и ты, и твои люди. И потому я снова задаю вопрос: зачем было освобождать меня?

– Разве твоему величайшему интеллекту это не очевидно? – спрашиваю я. – У нас с тобой лишь одна точка соприкосновения. Общий дьявол. Я вытащил тебя из тюрьмы, чтобы предложить самое драгоценное для такого человека, как ты, – месть.

– Месть? Говори.

– Как и ты, я стремлюсь заполучить голову Повелителя Праха. Загвоздка в том, как отделить ее от туловища. Я нуждаюсь в твоей помощи.

Аполлоний смотрит на меня с подозрением:

– У меня нет ни армии, ни оружия – ничего, кроме крови и костей. Чем я могу быть тебе полезен, Дэрроу?

– Дело не в том, что у тебя есть. Дело в том, что было у тебя украдено. – Я улыбаюсь холодно и жестко. – Часть того, что я сказал тебе там, в камере, было правдой. Повелитель Праха не убил твоего брата. Тарсус жив.

Аполлоний ошеломлен:

– Как…

– Ты знаешь ответ. Ты размышлял о том, возможно ли это. Тарсус продал твою жизнь за титул главы дома Валий-Рат. За твои деньги. Твоих людей. Твои корабли.

– Ясно. – Его обаяние исчезает. – Если я соглашусь помочь тебе… какое доверие возможно между дьяволами?

– Вопрос не в доверии. Вопрос в способе воздействия. Эта повязка у тебя на затылке – результат некой процедуры, включающей в себя сверление черепа. В твоем сером веществе находится четверть унции первоклассной взрывчатки, а также нейрочип для стимуляции глазного нерва. – Я активирую таймер детонатора на своем датападе. На экране и в поле зрения Аполлония благодаря установленному Улиткой биомоду появляются цифры. Десять, девять, восемь… – У тебя есть семь секунд, чтобы ответить мне. Да или нет.

Шесть. Севро ухмыляется.

Четыре. Аполлоний смотрит перед собой невидящим взглядом.

Два. Я отхожу от стекла.

– Так и быть. – Аполлоний улыбается, хотя гнев его не ослабевает. – Я принимаю твое предложение. Но у меня есть условия.

Тридцать минут спустя мы наблюдаем, как Аполлоний в кают-компании «Несса» пожирает двухкилограммовый стейк с терпением и манерами благовоспитанного крокодила. Каждый кусочек на один укус окунается в натекший из мяса сок, старательно пережевывается и запивается густым бордо из наших запасов. Под конец трапезы Аполлоний оставляет без внимания несколько унций стейка, примерно на палец красного вина в кувшине и съедает лишь ложку ледяного лимонного десерта, приготовленного по его просьбе Безъязыким. Потом откидывается на спинку стула и осчастливливает моих лейтенантов широкой улыбкой.

Александр убирает его тарелку. Аполлоний переводит взгляд на него:

– Ты выглядишь чистокровным, юноша. Как твое имя?

– Александр.

Аполлоний смотрит на него с интересом, потом показывает на Севро и Коллоуэя:

– Тебя не раздражает, что ты служишь генетически низшим, Александр?

– Теперь я видел, как акулы летают, а львы лают! – смеется Александр. – Лекция о генетике от Валия-Рата! – Он подается вперед, все еще держа в руках тарелку Аполлония. – Я бы с большим удовольствием посмотрел, как мой дед обучает тебя на основании твоих генов.

– И кто же этот твой родич, Александр? – интересуется Аполлоний.

– Лорн Аркос.

– Ого! Грифон во плоти! – Аполлоний явно впечатлен. – Кровь завоевателей в твоих жилах делает тебя вымирающим видом. Ты, должно быть, был там, когда твой дед выпотрошил моего младшего брата на Европе. Тебе, наверное, было совсем немного лет. Восемь, девять? Скажи мне – это насилие возбуждало тебя?

– Оно научило меня, как убивать тех, кто принадлежит к семье Валий-Рат. И в этом оказалось весьма удовлетворительным.

– Можно сказать, что между нами кровная месть, молодой человек.

– Я тебя умоляю! – снова смеется Александр. – Я бы не удостоил твой низкий род своим вниманием.

Оскорбление попадает в цель. Севро выгоняет Александра из комнаты братским шлепком по заду.

– Аполлоний, – тихо говорю я. – Если ты и дальше будешь провоцировать моих людей, у нас будут проблемы.

– Провокация в природе хищников наподобие нас, Дэрроу. – Он осматривается по сторонам. – Но конечно же, где мои манеры? Прошу прощения за то, что оскорбил вас. – Аполлоний указывает взмахом руки на стены. – Это не твой лунолом. Не дредноут и не разрушитель. Кают-компания слишком маленькая. Эсминец? Или меньше?

А он умен.

– Фрегат. Класс «ксифос».

– Так их все-таки направили в войска. Какой любопытный выбор корабля для военачальника, и столы сделаны на заказ… И какой нетривиальный исход из Дипгрейва… Не будь я уверен в обратном, проницательный ум мог бы заподозрить, что прогнило что-то в республиканском королевстве.

– Это тайная миссия, – говорю я. Чем меньше он знает, тем лучше. – «Утренняя звезда» чересчур заметна.

– И то правда, – соглашается Аполлоний. – Ну а теперь, я думаю, пришло время рассказать мне о моем брате и о том, что случилось с моим домом, пока я отсутствовал.

Севро улыбается:

– Я собираюсь насладиться этим.

– Твой дом – тень, – начинаю я. – Хоть твой брат и купил себе жизнь, цена оказалась велика. Он политическая марионетка. Ваши разрушители и эсминцы были отданы вашим врагам, Картиям с Венеры. Ваши деньги утекли в карманы Повелителя Праха. Многие из ваших легионов были расформированы, людей призвали на службу к Повелителю Праха. Ваш дом снова умалился. Все, чего ты добился благодаря войне, утрачено.

– Кроме моего имени. – В глазах Аполлония воцаряется великая тьма.

– Это ненадолго, – говорит Севро. – У людей короткая память.

– Откуда тебе все это известно? – скептически спрашивает Аполлоний.

– Один из юристов вашей семьи переметнулся к противнику несколько лет назад.

– И где он теперь?

– Поскользнулся в душе, – говорит Севро. – Наши люди нашли его тело, вернее тридцать четыре куска от него. Аталантия любит, когда ее убийцы делают громкое заявление.

Аполлоний любезно улыбается:

– А что же мой брат? Неужто он сидел сложа руки, пока эта лунная скотина разоряла дом моих родителей?

– Юрист сказал, что Тарсус предался пороку, – говорю я.

– Как это типично для него. – Аполлоний вычищает грязь из-под ногтей. – Если мой дом впал в немилость, какая тебе польза от меня? Я полагаю, за шесть лет система обороны Венеры изменилась. У меня нет ни информации, ни средств.

– У тебя нет. А у твоего брата есть.

Я подвешиваю в воздухе над столом голограмму Венеры. Зеленая планета с двумя ледяными шапками на полюсах окружена боевой техникой, военными кораблями. В центре одного из венерианских океанов красуется большая темная отметина. В Звездном зале полагают, что именно там обитает Повелитель Праха, но его доверенные лица куда более осторожны, чем поверенные семейства Валий-Рат.

– Это самое свежее изображение Венеры, сделанное при помощи наших телескопов-шпионов, – говорю я. – В отличие от Луны, она самодостаточна. Сельскохозяйственные угодья, богатые фауной океаны и обширные горные выработки. Но война ненасытна. Все производство ориентировано на военные нужды. Торговли нет. А значит, нет кораблей, прилетающих или улетающих с каким-то грузом.

– Есть торговля с Меркурием.

– Больше нет. Небеса Меркурия мои.

Брови Аполлония ползут вверх.

– Что, правда? Уважаю. И как же ты обошел защитные платформы?

– Железным дождем, – говорит Севро.

– Какую же цену ты должен был заплатить! Какую цену… – Аполлоний оглядывает сидящих за столом. – Так вот отчего ты вынужден рисковать жизнью и здоровьем в этом отчаянном гамбите – потому что ты уничтожил свою армию?

Я игнорирую его.

– Голограмма показывает, что на Венере присутствуют чрезвычайно крупные военные силы. Двигатели этого корабля и его стелс-свойства, вероятно, могли бы дать нам возможность прорвать блокаду и сбежать с Венеры, если бы потребовалось, – но не высадиться там. Нам нужна твоя помощь, чтобы сесть на Венеру.

– Как я уже сказал…

– Вероятно, твой брат совладал со своим норовом, чтобы выжить. Вполне возможно, он преклонил колено перед Повелителем Праха. Но с чем ни один из братьев Рат не способен справиться?

Севро смотрит на тарелку Аполлония:

– Со своим аппетитом.

– Суровые условия войны вынудили даже богатых перейти на суточную норму продовольствия. Но твой брат из-за своей любви к товарам с черного рынка влез в долги, и его аппетит не уменьшился. Севро?..

Севро достает свой датапад:

– Девяносто девять бутылок вина с Земли, двести бутылок байцзю, двести бутылок бренди. – Он кривится и негромко продолжает: – Сто тридцать семь бутылок виски с Земли, четыре – с Марса.

Я бросаю взгляд на Севро, мысленно отмечая малое количество марсианского виски. Он старательно читает дальше:

– Двести бутылок араки. Двести бутылок сётю. Две тысячи килограммов говядины, пятьсот килограммов ягнятины, четыре сотни улиток, три килограмма язычков колибри, три килограмма черной икры и двадцать идеальных розовых из личного запаса Квиксильвера.

Аполлоний медленно аплодирует:

– Да. Да! Наконец-то я узнаю прежнего Жнеца! Тарсус не может сопротивляться своей алчности. Это его суть. У него должен быть посредник за пределами Венеры, вероятно на станции Бастион. Я полагаю, этот пункт назначения может оказаться неудобным. – (Я киваю.) – Тогда мне потребуется лицевое моделирование, чтобы изменить внешность, а также интерком с доступом к главной антенне, чтобы связаться с посредником. Но наша высадка на Венере не убьет Повелителя Праха. Он живет в крепости.

Я указываю на темное пятно на карте:

– Рабочая гипотеза разведки республики гласит, что его штаб-квартира в этой темной зоне. Можешь это подтвердить?

– Ходили разговоры о маскирующем устройстве для поглощения радио- и световых волн, – припоминает Аполлоний. – Я вижу, наши инженеры добились значительного прогресса. Это местоположение острова Горгона – крепости Повелителя, в четырехстах километрах от моего острова. Но чтобы прорваться через линию обороны, тебе потребуется армия. – Он обводит взглядом тесную комнату. – И что-то мне подсказывает, что армии у тебя нет.

– Но она все еще есть у тебя, – говорю я. – Повелитель Праха не мог забрать всех твоих людей. Как ты полагаешь, что произойдет, когда мы приземлимся на твоем острове и твои легионеры увидят, что Аполлоний Валий-Рат, сам Безумный Минотавр, вернулся домой? И вернулся не как пленник восстания, а со взводом верных коммандос.

Я достаю из сумки его шлем Минотавра и с грохотом кладу на стол.

– Я не безумный! – рявкает Аполлоний.

– Неукротимый Минотавр, – предлагает Севро.

– Уже лучше. – Аполлоний гладит свой шлем. – Ты поставишь меня во главе легиона?

– Нет. – Севро помахивает наживкой, на которую Аполлоний не может не клюнуть. – Мысли масштабно, Рат.

– Переворот, – с подозрением произносит Аполлоний.

– Тарсус даст нам нужную информацию, а потом твой легион и мои люди вместе атакуют крепость Повелителя Праха. Когда он будет уничтожен, Картии и дом Саудов примутся грызться за трон. – (При упоминании его врагов Картиев Аполлоний кривится.) – Но добыча достается завоевателю. Твои преторы вернутся, чтобы сражаться за тебя. Твои люди примутся массово дезертировать, когда услышат, что ты жив. А в камерах рядом с твоей – десять Саудов и Картиев, по пять человек от каждого дома. Ты будешь использовать их как козыри в последующей борьбе. Мы покинем Венеру, а ты останешься и, после того как твои позиции упрочатся и тебя коронуют как тирана вместо Повелителя Праха, свяжешься с правительницей республики и объявишь об условной капитуляции.

– И каковы же, по твоему мнению, будут условия этой капитуляции?

– Ты соглашаешься закончить войну и выдать нам своих соперников, включая Аталантию Гримус, дабы республика судила их за военные преступления. Ты прикажешь легионам Меркурия сдаться. Ты будешь править Венерой всю свою жизнь, как сочтешь нужным.

– И что же помешает республике убрать меня, когда все будет кончено?

– Я. А ты можешь держать своих людей в заложниках при помощи атомного арсенала Саудов.

– Что ж, это великолепный расклад для тебя. Разве не так? Переворот с минимальными потерями со стороны республики. Враг выпотрошен изнутри, и единственная цена этому – мое предательство. Я должен предать себе подобных.

– Себе подобных? – переспрашиваю я и мурлычу: – Ты единственный в своем роде, Аполлоний. Это золотые предали тебя. Картии помогли Повелителю Праха одолеть тебя и бросить гнить в тюрьме. Из-за них ты сделался ничтожеством. Человеком в чужой армии. Я предлагаю тебе шанс отомстить тем, кто послал тебя на смерть. И шанс затмить Повелителя Праха в памяти человечества. Мы оба знаем, что тебе плевать на судьбу золотых. Так позволь мне помочь тебе стать последней легендой рушащейся эпохи. Минотавром Марса.

– И Венеры, – с улыбкой говорит Аполлоний и берет со стола свой боевой шлем.

Когда Аполлония уводят обратно в камеру, мы с Севро задерживаемся в зале совещаний.

– Как ты думаешь, он знает, что они никогда не объединятся вокруг него? – спрашивает Севро.

– Нет. Он безумен. Все золотые это знают. Может, Сауды и Картии и преклонили колено перед Повелителем Праха, но они никогда не отдадут свое отечество какому-то марсианскому дикарю. Однако, если мы его выпустим, он разорвет Венеру изнутри. Мы спустимся на планету, расколотую междоусобицами. Повелитель Праха хотел устроить у нас гражданскую войну. Прекрасно, я накормлю этого мерзавца его же варевом. – Я делаю глоток оставленного Аполлонием вина. – А если Минотавру все-таки удастся как-то объединить венерианцев, мы обнародуем видеозапись этого небольшого совещания, и его же собственные соратники убьют его за сотрудничество со мной.

Севро кривится:

– Папаша гордился бы таким планом. – При упоминании о его отце я касаюсь ключа Пакса под рубашкой, и Севро замечает мой жест. – Что это?

Я достаю ключ:

– Мне дал его Пакс.

– А от чего ключ?

– От гравибайка, который сын сделал сам. Когда я попрощался с ним, он сказал, что я не вернусь. – Я смотрю на Севро. Знаю, что должен был выразить сожаление раньше. – Прости, что заставил тебя бросить твоих девочек. И за Вульфгара.

– Ни хрена ты меня не заставлял. – Севро похлопывает меня по ноге. – Давай просто позаботимся, чтобы все это стоило той цены, которую мы платим.

– Это так, – говорю я себе. – Должно быть так.

[1] Из поэмы Джона Мильтона «Потерянный рай».