31. Эфраим. Воздушные змеи

Через полторы недели после моей первой встречи с кроликом Кобачи заканчивает заказанную ему работу, на четыре дня позже графика и за три дня до главного события. Меня это бесит: он отправил в шлак все мое расписание. Все было бы не так хлопотно, если бы не внезапное обострение бдительности в Гиперионе. Что-то случилось – нечто такое, что хотят скрыть от широкой публики. По голографическим каналам никаких новостей нет. Там только политическая война между патрициями правительницы и «Вокс попули» – они поносят друг друга в прессе по поводу заключения мира. Половина флота с Меркурия возвращается домой – так вещают говорящие головы, – поскольку сенат боится, что Жнец соберет армаду и вернется, чтобы лишить его власти. А мы тем временем изо всех сил корректируем план, чтобы усиление мер безопасности не зашлаковало всю нашу тяжелую работу.

Кобачи вносит сделанные в последнюю минуту поправки, согнувшись над верстаком, как близорукий иерофант. Я сижу в жестком кресле-трансформере и успокаиваю нервы, выкурив уже полпачки сигарет. Я просматриваю письма от контрагентов на своем датападе-дубле, уже десятом за последний месяц. Даже используя фрилансеров синдиката, все приходится делать по частям, чтобы ни один контрагент не смог ткнуть в нас пальцем, если все вдруг накроется медным тазом. А именно к такому исходу, похоже, мы и стремимся, невзирая на всю продуманность моего плана. Такое впечатление, что это понимаю я один. Кира и Дано в восторге от нового снаряжения, а Вольга все время не в духе, как будто кто-то украл ее любимую игрушку. Всякий раз, когда я спрашиваю, почему она такая расстроенная, Вольга улыбается и говорит, что все в прядке. Зная ее, я понимаю, что этот заказ внушает ей сомнения. Но сомнения никогда прежде не мешали ей следовать за мной.

Я улыбаюсь, увидев сообщение от самого́ черного зверя: Горго раздобыл гравиколодец. Чувствую себя ребенком, который хотел поиграть с ящерицей, а когда проснулся, увидел сидящего на лужайке дракона.

Смотрю на часы. Мы с кроликом встречаемся в парке Аристотеля в два часа, а уже почти час. Кира с Дано хотели, чтобы я в первый же день подсунул девчонке закладку. Они беспокоились, что я буду недостаточно очарователен для того, чтобы вторая встреча наверняка состоялась. Слишком много переменных, говорили они. Кира разбирается в компьютерах, а Дано в финтах, но вот человеческую природу оставьте мне.

Мы переписывались с тех пор, как расстались. Поначалу все шло легко. Мы делились шуточками, рассуждениями о чванстве увешанных драгоценностями обитателей Луны. Сперва было скучно. Она была всего лишь ребенком, осознавшим, что может насмехаться над миром. Я ожидал, что она так и будет изливать яд. Но чем свободнее она себя чувствовала, тем добрее становилась и тем тяжелее был черный грубый камень, давивший мне на сердце. Она чем-то напоминала мне Тригга. Добрая душа из захолустья перебирается в большой прогнивший город, и вот он я – организатор торжественной встречи. Некоторые люди просто чертовски невезучи.

Я раздраженно смотрю на часы.

– Кобачи. Как там, готово? – (Он не отвечает.) – Эй, геккон, я к тебе обращаюсь!

Кобачи поднимает голову и таращится на меня; его глаза увеличены линзами.

– Вполне. Вполне. Иди посмотри. – Он отодвигается в сторону, уступая мне место.

Я беру маленький металлический дрон со стола, верчу в руках и сравниваю с образцом – это медальон с Вакхом, висящий у меня на шее. Превосходная копия, только чуть тяжелее.

– Лицо в точности такое, как ты просил. Милое и нежное, живое и сострадательное, но в глазах пляшут бесенята, а?

– Это будет работать?

– Ручаюсь своей репутацией.

– Не только репутацией, Кобачи. – Я похлопываю его по щеке и вешаю медальон на шею, а второй прячу в карман. Потом направляюсь к двери. – Синдикат возместит расходы.

В туалете переодеваюсь в одежду Филиппа и прикрепляю к лицу его бороду. Наношу косметику на фальшивые шрамы и вставляю поддельную сетчатку глаз, приобретенную на черном рынке; она делает мои глаза серыми – очень бледными, почти белыми. Стоя перед зеркалом, я кручу перед собой раздвижную трость и прорабатываю выражение разнообразных эмоций, чтобы проверить, нет ли складок на макияже и шрамах из искусственной плоти.

– Склонность пешехода к круговому передвижению – это педантичный пароксизм плеоназма безапелляционных водителей, приводящий иногда к отцеубийству, которое невозможно полностью предотвратить.

Я повторяю эту фразу четыре раза, пока не улавливаю претенциозный выговор Филиппа, обожающего многосложные слова. Удовлетворенный результатом, я в последний раз проверяю медальон с Вакхом и убираю его. Холодный металл скользит под рубашку и касается моей кожи. Пусть ждет своего момента. Медальон необычно тяжелый. Заметит ли она? Я смотрю на себя в зеркало. В слабом свете мои зрачки расширены. Я погружаюсь в их черноту, вспоминая, как та золотая протыкала Тригга своим клинком. Следом приходят слова Холидей…

Что бы подумал Тригг обо мне теперь?

Я достаю дозатор золадона и активирую вредилку у меня на воротнике.

Поймав такси до парка Аристотеля, я нахожу кролика – она ждет меня под старым платаном, повидавшим не менее пяти правителей. Она смотрит, как белки гоняются друг за дружкой по ветвям.

– Ну наконец-то! – Она вскакивает, глядя на меня большими глазами цвета ржавчины.

Сегодня ее волосы выглядят более модно: они выпрямлены и спускаются ниже ушей. Прежняя прическа нравилась мне больше. В змеином холоде золадона я препарирую девушку. Город уже меняет ее. Прическа, серебристый лак на ногтях, черная куртка из искусственной кожи с пурпурными огоньками на рукаве – все это разъедает романтическую пасторальную мистику, которую я воздвиг вокруг нее. Тригга город так и не сумел изменить, не считая коралловых серег и той ужасной куртки. По крайней мере, девчонка все еще разговаривает так, будто только вылезла на свет из шахты, – но это до поры до времени.

– Привет, старина! Я уже начала думать, что тебя сбил чертов поезд. Я тут сижу почти как старая дева.

На самом деле она думала вовсе не это. Она думала, что я ее бросил. Так всегда думаешь, когда ты один. Что ты всегда будешь один, а любая нынешняя компания – отклонение от нормы.

Сохраняя холод внутри, я изображаю улыбку и касаюсь своей ноги.

– Тысяча извинений, милая. Нет, миллион! Моя нога, эта старая конечность, сегодня решила окончательно меня доконать.

Она бледнеет и смотрит на мою трость:

– О Юпитер, прости… я просто пошутила.

– Ты не могла знать.

– Тебе стоило написать мне. Я могла бы встретить тебя…

– Ржавчина старого жестянщика не должна ставить под угрозу удовольствие дамы от такого прекрасного дня, как этот.

– Ты должен был сказать мне, – сердито говорит она. – Нам не обязательно гулять по парку.

Мы планировали пройтись по парку и взять такси до пристани – полюбоваться на воды моря Ясности. Я никак не мог убедить ее отказаться от этой идеи. Но чтобы попасть на набережную, надо пройти через контрольно-пропускной пункт, где стоят новейшие сенсоры, а учетные данные моего Филиппа вряд ли безукоризненны. Говорите про республику что хотите, но тот, кто создал их систему идентификации, был чертовски умным гадом.

– Мы могли бы найти кафе, если тебе так будет легче, – говорит она. – А может, пойти к киоскам и устроить пикник?

– Нет, пристань – это было бы чудесно!

– Филипп!.. – Она скрещивает руки на груди, упрямый маленький кролик.

– Ну… если ты настаиваешь. – У меня вырывается вздох облегчения. – Полагаю, на этот раз ты спасла мне жизнь. От влажности моя нога ужасно болит. Ты уверена, что не хочешь пройтись? Я могу улыбаться и…

– У нас пикник, – решает она. – И точка.

– Тогда я настаиваю на походе по лавкам и киоскам, причем платить за все буду я. И позволь сопровождать тебя как подобает. Юная Лирия… – Я протягиваю руку.

Лирия улыбается, в восхищении от моих куртуазных манер и от того, как щегольски она должна выглядеть в новой черной куртке, и сует мне ладошку. Мы идем через парк, где дети низших цветов запускают воздушных змеев в сумеречное небо – синевато-серое с бордельно-розовыми полосами, – и мой взгляд задерживается на нескромных любовниках, лежащих в глубокой тени. А вот кролик высматривает семьи, играющие или отдыхающие вдоль берега пруда.

На рынке мы неторопливо идем мимо киосков с едой с четырех планет и десяти континентов. Жирные полоски говядины пузырятся над угольными грилями. Морепродукты томятся в масле. Кальмар готовится на пару с цукини. Овощи мгновенной заморозки, привезенные с Земли, как и все остальное, влажно мерцают в прозрачном пластике. Воздух наполнен ароматом гвоздики, марсианского тмина и карри, и от этого запаха у меня текут слюнки. Мы берем две порции сладкой тихоокеанской жареной трески в фольге, пластиковую миску с оливками, плавающими в масле, европейский сыр грюйер, завернутый в южноамериканскую прошутто и запеченный в слоеном тесте, а на десерт – пинту жасминового мороженого и финики с начинкой из заварного крема. Раскладываем покрывало на траве и едим, наблюдая, как детские воздушные змеи закладывают виражи в небе.

– Мне нравится смотреть на них, – говорит Лирия про детей.

Я бормочу что-то нейтральное.

– Все, что они знают, – это то, что их родители любят их, а они любят воздушных змеев. Тебе нравятся воздушные змеи?

– Кто же их не любит!

– Мне не верится, чтобы правительница их любила.

– Нет?

– Нет. – Она изображает напыщенный, уморительный акцент золотых с Марса: – «Что это за клочки бумаги, плавающие вон там в воздухе? Для какой эффективной цели они существуют? Для совершенствования человека? Не думаю. Отправьте бумагу армии! Нитки медсестрам! Детей на военные заводы!»

Я улыбаюсь, но с полудюжиной миллиграммов золадона в жилах не нахожу в себе сил рассмеяться.

– Знаешь, дети запускают их на Меркурии. С парапетов и крыш. Тысячи воздушных змей в середине лета.

– Ты сам это видел? – спрашивает она.

– Один раз. В командировке от бывшего работодателя.

– Должно быть, это очень красиво, – мечтательно говорит она.

Я вдруг ощущаю потребность подавить ее энтузиазм.

– Но они используют стеклянные нити, держа их под наклоном, чтобы перерезать нити других змеев, и так происходит до тех пор, пока не останется только один.

– Почему?

– Что более свойственно человеку, чем конкуренция?

– Тысячи проигравших и один победитель? Это так грустно.

Я фыркаю:

– В точности как сказала бы Вольга.

– Вольга?

Осознаю свою ошибку.

– Один мой друг, – машинально говорю я.

Теперь фыркает она:

– У тебя есть друзья, кроме меня? Вот это сила духа. – Она улыбается. – На самом деле я была бы рада с ней познакомиться. Вольга. Это же имя черных, да? – Кажется, эта мысль пугает Лирию.

– К сожалению, ее уже нет в живых.

После этих слов мне кажется, будто меня самого нет на свете. Я не привязан ни к кому из окружающих меня людей. Вся ложь, которую я скармливаю этой девушке, – ради чего она? Ради денег? Ради моей жизни? Я прислоняюсь спиной к дереву и закрываю глаза, надеясь, что Лирия забудет это имя и тема заглохнет.

– Как семья Телеманусов относится к мирным переговорам? – говорю я, чтобы отвлечь ее. Она поймана врасплох. Я никогда прежде не спрашивал о них.

– Они думают, что Караваль двурушник. И что этот Танцор переоценивает свою способность контролировать «Вокс попули».

– Интересно.

– Что-то случилось. – Она жмурится. – Что-то плохое. Я точно не знаю, что именно, но это случилось на Земле. Все безвылазно засели в крыле правительницы на несколько дней.

Я хмыкаю и позволяю этой теме тоже заглохнуть, пока она не сделалась подозрительной.

Несмотря ни на что, приятно лечь и облегчить боль между лопатками. Я плохо спал у себя в квартире. Я всегда плохо сплю во время яркого месяца. Бодрствовал всю ночь, расхаживая взад-вперед перед дымчатым стеклом и снова, снова и снова смотрел на голокубе, как эта сука-золотая убивает Тригга, а прижавшийся к Холидей Жнец наблюдает, как Тригг умирает за него. За мессию.

Чем все обернулось и что подумал бы об этом Тригг?

Семь лет назад Луна была зоной боевых действий, задыхающейся от пыли и обломков, ее небо стонало от бомбардировщиков. Но сегодня здесь смеются дети, рождаются те, кто никогда не видел бомбардировщиков или рыскающих по городу механизированных легионов. Небо теплое и дружелюбное. Воздух прохладный. Девушка рядом со мной легко дышит. Вопреки обыкновению, я чувствую, как на меня нисходит покой, и задремываю.

– Я думала о том, что ты мне сказал, – говорит вдруг девушка.

Я смотрю на нее из-под солнечных очков. Она лежит на спине, глаза ее закрыты, рукава рубашки закатаны, чтобы осеннее солнце могло согреть ее темные предплечья.

– О господи! Что я такое болтал? – спрашиваю я.

– О том, что нужно увидеть себя, понять, что ты собой представляешь, и тогда тебя увидят другие.

– А, это. Прости мне мой прозелитизм, я тогда был изрядно хорош.

– Ты был не так уж пьян, – говорит она. Теперь ее глаза открыты и следят за воздушными змеями. – Я никогда прежде не была по-настоящему одна. Ну, в смысле – здесь у меня есть Лиам, мой племянник. Но он так устает в школе цитадели, что я его почти не вижу. А когда вижу, это причиняет боль нам обоим. Напоминает о тех, кого с нами нет. – (Я переворачиваюсь набок и смотрю на нее, приподнявшись на локте.) – Поэтому, когда ты сказал, что надо хорошенько понять себя, чтобы тебя поняли другие, я попыталась взглянуть на себя со стороны и… короче, ничего не увидела. – Ей тяжело, но она держит себя в руках.

Ловлю себя на том, что восхищаюсь решимостью, написанной на ее лице. Действие золадона, должно быть, слабеет, оттого что я сытно поел.

– В Лагалосе я постоянно заботилась о семье, – продолжает Лирия. – Присматривала за младшими братьями, чтобы мама могла поспать. Вместе с сестрой шила братьям одежду. Чинила ботинки. Потом меня отправили в школу, чтобы я научилась работать на шелковой фабрике. После восстания мало что изменилось. Я по-прежнему была занята работой и семьей. И когда нас вывезли в лагерь, там было то же самое. Потом братья покинули дом, а вскоре на моих руках оказались малыши сестры и отец, да и работа никуда не делась…

Мне хочется, чтобы она перестала рассказывать свою историю. Я могу посоветовать ей запереть эту боль в маленьком темном сундучке внутри, как это сделал я. Но в отличие от нее я нехороший человек. И мне было бы проще иметь дело с маленьким гадким созданием. Хотел бы я видеть, как уродство, живущее в каждом – я это знаю, – клокочет в ее взгляде и срывается с губ. Но в ее глазах лишь слезинки. Мы разные.

Я храню свою боль в тайне, потому что никто не способен понять ее. Она просто ищет человека, которому можно было бы доверять. Кого-нибудь, с кем можно поделиться. Не со мной, глупая девчонка. Я этого не заслуживаю. Но она продолжает рассказывать, и я, лежа на траве, чувствую себя все хуже и гаже и жалею, что не принял побольше золадона.

– Когда пришла «Алая рука», я думала, что буду храбрее. Ну, знаешь, схвачусь за ружье, как это делают в фильмах. Но все происходило так стремительно… И я чувствовала себя такой маленькой. Мне хотелось лишь одного – нырнуть в грязь. – Она вытирает глаза и снова складывает руки на груди в защитном жесте.

– И ты чувствуешь себя виноватой за то, что ты здесь, а они – нет, – тихо говорю я.

– Да.

Я колеблюсь.

– Как думаешь, они ждут тебя в Долине?

– Не знаю. Надеюсь.

– А они гордились бы тобой, если бы могли тебя увидеть?

Она задумывается, глядя на меня прозрачными как стекло глазами:

– Надеюсь.

Мы сидим в парке на траве, пока наше мороженое не тает. Я провожаю ее до трамвайного кольца, чтобы она могла вернуться в цитадель. Мы обнимаемся на прощание, и я, как и планировал, снимаю с себя медальон и цепляю на лицо выражение сострадания, но слова льются не так гладко, как предполагалось. Они застревают у меня в горле.

– Филипп?

– Я хочу, чтобы ты взяла его. – Я сую медальон ей в руки. – Чтобы ты его носила. Он всегда придавал мне сил.

– Я не могу его взять. Твой жених…

– …Дал его мне, чтобы я помнил: куда бы я ни шел, он со мной. Но мне не нужен для этого медальон. А вот тебе нужно напоминание о том, что ты не одна, куда бы ты ни направлялась. Мы же друзья, ведь так?

– Я думаю, ты мой единственный друг.

– А что делают друзья? Друзья помогают друг другу. Ты несешь мое бремя. Я некоторое время несу твое. – Снимаю с ее шеи воображаемую цепочку, надеваю на себя и подгибаю колени, словно бы от тяжести; Лирия смеется. – Возможно, при нашей следующей встрече нам будет чуть легче.

– Ты думаешь, он смотрит на тебя? Твой жени… муж. Не из Долины, конечно. Я знаю, что многие из вас неверующие. Но откуда-нибудь издали? – Она бросает на меня взгляд из-под копны рыжих волос.

– Нет, не думаю.

– А я считаю, ты ошибаешься. Наверняка он смотрит на тебя. И конечно, улыбается, а глаза его искрятся. – Она снимает свою куртку, сворачивает ее в рулон и направляется к трамвайной остановке, но потом спохватывается и бежит обратно, чтобы чмокнуть меня в щеку. – Ты тоже не один, Филипп.

Ах, если бы это было правдой, милый маленький кролик…