29. Лирия. Ржавчина и тень

В свой выходной я встаю рано и ем холодную кашу в столовой, когда все, кроме прислуги, еще спят. Потом в коридорах уворачиваюсь от стаек роботов-уборщиков. До конца светлого месяца осталась неделя; небо сизое, как синяк; идет слабый дождик. Я спускаюсь вниз по Эсквилинским холмам к южному трамвайному кольцу и оттуда добираюсь до главного вокзала на восточной стороне территории. Под аркой Силениуса я показываю свой пропуск и удостоверение личности стражам-серым из Львиной гвардии. Я хотела взять с собой Лиама, но сегодня учебный день, и я опасаюсь, что шум большого города может ошеломить его.

– Первая поездка в Гиперион? – спрашивает на контрольно-пропускном пункте вокзала сонный серый, изучая мой пропуск.

Очереди пассажиров первой волны из Гипериона проходят досмотр на другой стороне вокзала. Серый слишком долго возится. Чего доброго, выяснит, что с пропуском что-нибудь не так. Я сжимаю бумажник в кармане. Сколько дать на лапу? Надо было спросить об этом у кого-нибудь из слуг, хотя от них фиг дождешься прямого ответа. Они бы нарочно меня запутали, чтобы посмеяться. Другие охранники смотрят программу по голокубу внутри поста охраны.

– Посмотреть достопримечательности?

– Да, сэр.

– Не ходи в Циркаду. Там жуткие очереди.

– У меня есть музейная карта. – Я показываю блестящую серебряную карту, которую управляющий раздал всем слугам Телемануса.

– Превосходная вещь, – саркастически говорит охранник. – Она поможет тебе войти, но не сократит очередь. Туристические места битком забиты. Везде сплошные марсиане. – Он смотрит на меня, как будто я москит из лагеря 121. – При возвращении позднее десяти вечера все удостоверения четвертого класса подлежат комплексной проверке.

– У меня второй класс…

– Только на территории Телеманусов, – поправляет серый, кивая на мой пропуск. – Допуск за пределами цитадели – это другой протокол. Поняла? – (Я киваю.) – Приятного знакомства с лунными достопримечательностями, гражданка.

Я сажусь в вагон и съеживаюсь у забрызганного дождем окна, кутаясь от холода и сырости в пальто. Поезд уходит из цитадели всего с шестью пассажирами, помимо меня. Мимо мелькают деревья, кругом низко стелется осенний туман, и его пелена отделяет цитадель от города. Поезд поднимается все выше и выше, к джунглям из света и металла – это и есть Гиперион. Я помню, как впервые увидела Вечный город с неба. Тогда это было волшебно – думать, что в мирах так много людей. Теперь же при мысли о беспорядках и протестах меня скручивает от ужаса.

Я выхожу на вокзале Гипериона и прокладываю себе дорогу через толпу, собравшуюся на платформе, – эти люди собираются штурмовать состав, чтобы отправиться в цитадель на работу. Среди них есть зеленые и серебряные, но большинство составляют медные. Все они защищаются от холода, застегнув на все пуговицы одинаковые дорогие пальто, закутавшись в шарфы и натянув поглубже темные широкополые шляпы. Я извиняюсь, проталкиваясь мимо них, но они не слышат. В ушах у них светящиеся наушники. В глазах мерцают голографические контактные линзы. Я пускаю в ход локти. Я такая низкорослая, что не вижу, куда идти, и меня чуть не затаптывают, когда из динамика раздается: «Двери поезда закрываются. Будьте осторожны! Двери поезда закрываются…»

Вокзал Гипериона напоминает мне Лагалос. Это огромная пещера из камня, где царит суматоха и разносится гулкое эхо объявлений. На платформах мельтешат пассажиры из самых дальних уголков республики: алые с терранских латифундий, загорелые, обмотанные шарфами; худощавые парни-синие из какой-то орбитальной летной школы в стильных черных куртках; безумные биомодифицированные местные зеленые, слушающие грохочущую музыку из наплечных динамиков. Все это перемешано, словно рагу в котелке Авы. Я прохожу мимо фешенебельных магазинов с движущейся рекламой; она демонстрирует дорогие с виду вещи на дорогих с виду розовых.

В вестибюле с картами я случайно касаюсь экрана, и голограмма разворачивается вбок, показывая варианты путешествий, в совокупности напоминающие клубок змей. От этой картины мне становится дурно. И я понятия не имею, как работает этот чертов аппарат по продаже билетов! Стоящая за мной желтая нетерпеливо притопывает.

Внезапно меня охватывает паника. Я торчу тут, как натертый палец на ноге. Мне хочется убежать, вернуться в цитадель, валяться там на кровати и смотреть голографические фильмы. Кавакс на целый день забрал Софокла на озеро Силена на какую-то секретную встречу, так что у меня нет никаких обязанностей.

Нет. Гиперион – жемчужина империи. Я смотрю на резьбу, покрывающую камни вокзала. Ава, ты бы убила за возможность увидеть это.

Я в долгу перед ней, и потому должна попытаться осуществить свои планы.

Ошеломленная транзитными картами, я покидаю вокзал и отправляюсь в путь пешком. По крайней мере, я могу положиться на свои ноги и GPS в датападе. До галереи всего пять километров. Половина того расстояния, которое мы с Лиамом преодолевали по дороге к полям клубники.

Останавливаюсь возле маленького кафе на сверкающем бульваре. Группа дворников-бурых в серых комбинезонах собирает мусор с помощью захватных устройств. На площади растет толпа протестующих сторонников «Вокс попули» – там выступает какой-то спикер. В стороне от обсаженной деревьями пешеходной аллеи, за цветущими кустами, заваленными мусором, начинается грандиозный спуск к нижним уровням города.

За ограждением многоэтажные жилые здания уходят вниз на такое же расстояние, как и вверх. Я лишь сейчас осознаю, что нахожусь в километре над поверхностью Луны, и меня мутит.

Флаеры тяжело двигаются по воздушным бульварам, словно мигрирующие жуки. За ними – слой смога и тумана, в котором смутно светятся огни. Еще один город, скрытый за серой пеленой. Сумасшедшая картина, па. Она заставила бы тебя оторвать взгляд от головизора. Возможно, даже вызвала бы у тебя улыбку.

Захожу в ближайшее кафе, чувствуя головокружение, будто я немного пьяна. Огромное меню приводит меня в замешательство, и я заказываю кофе и пирожное. Я впервые после лагеря 121 трачу деньги, и один лишь кофе стоит четверть моего дневного заработка.

Кассирша-бурая вздыхает, когда я плачу купюрами, а не кредитами с карточки, и устраивает целое представление, копаясь в кассе в поисках сдачи. Как только она ее отдает, я устраиваюсь в уголке и пробую кофе. Конечно же, кофе хорош, но пирожное меня просто ошеломляет! Слоеное, маслянистое, с шоколадом и орехами внутри. Ава, ты бы продала парочку своих детей за кусочек такого пирожного. Видишь, я могу получать удовольствие. Я обычная гражданка.

Смотрю в окно на пешеходов и, несмотря на то что меня окружает множество людей, чувствую себя одинокой. Они часть этого мира, поэтому могут баловать себя вкусным кофе каждый день. У них есть нужные навыки. Они ходили в школу. Они разбираются в компьютерах и во всяких продвинутых вещах. Мне до них далеко.

Все, что я умею, – быть служанкой. А прежде я была рабыней. Представляю себя на интервью – так, как это показывают по голографическим каналам. Сидящий напротив меня крупный мужчина в костюме спрашивает, что я умею, а я говорю ему, что знаю, как ухаживать за пауками-шелкопрядами и защищать их от жуков и как сделать, чтобы они гнездились ночью. Я знаю, как подкупить всякое ничтожество, как торговаться за унцию сахара, как мотать на ус разные слухи, чтобы не попасться в лапы банде в лагере 121…

«Эти знания могут пригодиться только ржавым, милочка моя, – говорит он. – Мы в них не нуждаемся. Вы не пробовали заняться уборкой?»

Музей просто замечательный, чистенький, хотя битком набит. Крыло Рассвета Космической Эры переполнено посетителями. Здесь много старинных космических кораблей, подаренных самим регулусом Солнца. Мне приходится проталкиваться через группу синих и бурых, чтобы хотя бы мельком взглянуть на половину экспонатов. Поверх согнутого локтя какой-то женщины я вижу логотип компании того серебряного – крылатую стопу. Она точно такая же, как на наших палатках, продовольственных пакетах и водоочистителе. Точно такая же, как на роботах, заменивших нас в нашей собственной, якобы нерентабельной шахте.

Выставка «История завоевателей» закрыта; вход перегорожен барьерами. Стайка медных передо мной, щебеча, как гелионы в джунглях, судачит об ужасной краже, происшедшей тут несколько недель назад. Сквозь щель в брезенте, закрывающем переднюю часть экспозиции, я вижу, как несколько зеленых встраивают в пол какое-то оборудование, а группа оранжевых и алых ремонтирует мраморную арку, на которой поверх слова «Завоевателей» выжжено: «Членососов».

Я мысленно улыбаюсь.

Я пропускаю залы, посвященные восстанию, – маленькие Конн и Барлоу завопили бы от разочарования – и вместо этого становлюсь в очередь в крыло Свободы. Там я нахожу комнату с бетонными стенами, которая уходит ввысь на несколько этажей, сужаясь к верху и пропуская внутрь лишь тонкую полосу света. Пол усеян бессчетным количеством знаков алых. Они размером с большой палец и сделаны из гибкого металла. Точно такие, как у меня на руках. Каждый из них взят из шахт, уничтоженных Шакалом на Марсе. Это место называется залом Криков.

Он страшный и холодный, и я хочу убежать отсюда. Но остаюсь на месте. Эта инсталляция среди прочих экспонатов внушает наибольший ужас. Какой-то посетитель, немногим старше меня, со слезами падает и хватается за один из знаков. Он пришел сюда один, но стоящие рядом алые опускаются на колени, чтобы утешить его, и так до тех пор, пока вокруг него не образуется плотная толпа, и все они плачут, и я сама вытираю глаза и отворачиваюсь, думая, не присоединиться ли к ним. Но я чувствую себя слишком неловкой и слишком взволнованной для этого. Да и где было подобное единодушие в лагере 121?

Пара высоких золотых, стоящих в дальнем конце зала со своим маленьким сыном, наблюдает за развернувшейся перед их глазами картиной. Красивая семья. Их взгляды печальны и уважительны. Но мне хочется наорать на них. Сказать, чтобы проваливали. Это принадлежит нам.

Потом раздается звон металла: сын выскальзывает из рук матери и выбегает на знаки. Его ботинки грохочут по ним. Звук отскакивает от бетона, поднимается все выше и выше и в конце концов добирается до самого верха холодного бетонного горла.

Сбившиеся в кучу алые замирают, запрокинув голову.

От зала Криков меня охватывает клаустрофобия, и к горлу подкатывает тошнота; я проталкиваюсь наружу в поисках места, где можно было бы присесть и прийти в себя. Все кофейни переполнены, и я направляюсь в маленький парк за пределами музея. Я протискиваюсь мимо медленно движущейся стайки беспечных синих, мимо болтающих зеленых, мимо всех цветов, что перемешались на широких белых ступенях, ведущих к музею. Осторожно пробираюсь мимо ужасной женщины-золотой, остановившейся посреди прохода и разговаривающей по внутреннему чипу. Алый с эксцентричным пирсингом, стремясь вырваться вперед, врезается в меня.

– Прости, дорогуша, – бормочет он, проскальзывает дальше сквозь толпу и исчезает, оставляя за собой дымок сигареты.

Позади меня на лестнице раздается крик. Я оборачиваюсь и вижу, как та золотая яростно кружит, сканируя взглядом толпу. Потом ее взгляд останавливается на мне. Она тычет в меня длинным пальцем с драгоценным кольцом.

– Ты! – (Я оглядываюсь, пытаясь понять, к кому позади меня она обращается.) – Воровка!

Золотая проталкивается в мою сторону, и я понимаю, что она направляется прямиком ко мне. Окружающие меня люди отшатываются. Мне хочется пуститься наутек, но я стою на тротуаре как вкопанная.

– Стража! – кричит нависающая надо мной женщина. – Стража! Где он, ты, маленькая ржавая дрянь?

Она презрительно усмехается. Золотая на добрый фут выше меня. И на сотню фунтов тяжелее. Даже больше, несмотря на ее худобу. Она выглядит словно истощенная золотая саламандра, закутанная в меховую шубу; ее большие глаза злобно сверкают, будто два драгоценных камня.

– Я знаю, это ты взяла!

– Ничего я не брала! – огрызаюсь я.

Золотая хватает меня за руку и дергает с такой силой, что я чувствую, как скрежещет плечевой сустав. Мои ноги отрываются от земли.

– Сейчас посмотрим. Стража!

– Они идут, – говорит кто-то.

Я оглядываюсь в замешательстве и выворачиваюсь из цепких пальцев; золотая выпускает мою скользкую от дождя куртку.

– Не давайте ей уйти!

Женщина-зеленая и старик-серебряный преграждают мне дорогу. Серебряный крепко держит меня за руку, пока два стража проталкиваются через собравшуюся толпу. Серые. Меня пронзает страх. На них синие матерчатые кепки и серая форма с титановыми значками; на значках – женщина с повязкой на глазах и звездой республики в руке. Младший из двоих серых велит зевакам идти своей дорогой, а старший вытягивает шею, чтобы посмотреть на золотую, и уважительно кивает ей:

– Что случилось, гражданка?

– Она воровка!

Офицер спокойно смотрит на меня.

– Кто – она?

– Эта маленькая оборванка украла мой браслет! Сняла прямо у меня с запястья!

У меня расширяются глаза:

– Ни хрена я не брала!

– Я видел, как она пыталась сбежать, – заявляет серебряный. – Я задержал ее до вашего прибытия.

– Это был браслет с бриллиантами и лирконием. Очень дорогой. Я разговаривала по интеркому, и она меня ограбила. Ловкие пальчики!

Я теряю дар речи.

– Не двигайте головой, гражданка, – говорит старший, более толстый охранник. С тонкой пластиковой гарнитуры, которую он носит прямо под синим беретом, на его левый глаз опускается прозрачная линза. – Мне нужно вас сканировать.

– Но я ничего не сделала!

– Тогда вам нечего скрывать.

– Кто-нибудь из вас видел, что произошло? – спрашивает у зеленой и серебряного младший серый.

– Видел, как эта ржавая врезалась в нее.

– Нет. Только слышал крик.

– Я ничего не делала!

– Заткнись, или мы задержим тебя за пререкания, – говорит младший охранник.

– Гражданка, перестаньте двигать головой.

Я застываю, прикусив рвущееся с языка оскорбление. В глазу серого мерцает свет от проекционного дисплея линзы. Напротив его зрачка проносится калейдоскоп лиц.

– Ее нет в архиве, – говорит он напарнику. – Откуда вы, гражданка?

Он жестом велит мне вложить палец в приборчик для забора проб ДНК. Я чувствую слабый укол иглы. Страж, хмурясь, рассматривает результат.

– Ясно же, марсианка. Говорит так, будто у нее полный рот грязи, – заявляет золотая. – Просто арестуйте ее, наконец! Я хочу получить свой браслет обратно. – Она указывает на окружающие здания. – Вы что, не можете просмотреть записи с камер?

– Частная собственность. Они не соединены с архивом, и потому нам требуется ордер.

– Что за нелепая бюрократия! Улицы превратились в шлак. Воры на Променаде! Если бы вы перестали обращать внимание на этих плебейских чучел из сената и просто выполняли свою работу…

– Гражданка, пожалуйста… – говорит старший страж. Он оглядывается на алых, стоящих среди зевак, – возможно, размышляет, нет ли среди них членов «Вокс попули». Один ненужный свидетель – и готовы беспорядки. – Девушка, вы с Марса?

«Дыши. Дыши».

– Да, я с Марса.

– Вас нет в архиве. Где ваше разрешение на въезд? Оно записано на вашем встроенном удостоверении личности?

– Что?

– У вас есть какое-нибудь удостоверение личности?

Я быстро лезу в карман, в котором лежит удостоверение цитадели. Оба серых быстро отступают, хватаясь за пистолеты. Младший наставляет на меня ствол, и я смотрю в металлическое дуло, находящееся в двух метрах от моего лица.

– Не двигаться! – (Приказ заставляет меня вздрогнуть. Меня пронзает глубоко засевший в генах ужас перед серыми с оружием.) – Руки из карманов! Руки из долбаных карманов! Давай!

Я замираю. Потом мое тело, оледеневшее от ужаса, начинает дрожать. Мне так страшно, что я не могу даже шевельнуть рукой. Враждебные глаза смотрят на меня с ненавистью: наихудшие предположения серых подтвердились.

– Руки показывай! Медленно! Медленно!

Я вытаскиваю руку из кармана. Старший серый видит, что из толпы за ним наблюдают алые и бурые. Некоторые что-то говорят в интеркомы. Один делает шаг к нам. Серый опускает пистолет, и в его глазах мелькает страх. Младший серый не видит наблюдателей и впечатывает меня в ближайшую стену. Он задирает мои руки вверх и ударом ботинка заставляет расставить ноги. Он сканирует мое тело при помощи дубинки, потом охлопывает меня, потом сковывает мне руки за спиной магнитными наручниками. Я не знаю, что делать.

– Оружия и взрывчатки нет, – говорит младший, все еще не замечая беспокойства старшего. – Браслета тоже. – Он достает из моего кармана удостоверение личности и отступает на шаг. – Лирия из Лагалоса. – Он запинается. – Э-э-э… Стефано, глянь сюда.

– Тогда у нее должен быть сообщник, – вставляет золотая.

– Я видел второго алого… – начинает зеленый.

– Я тоже его видел. Несомненно, член банды. Татуировки, пирсинг. Послушайте, офицеры, может, я просто дам вам показания или карточку? – предлагает серебряный, бросая взгляд на часы. – У меня встреча.

– Рико, запиши их показания и ай-ди. – У старшего из интеркома раздается потрескивание. Он убирает пистолет в кобуру. – Нам нужен фургон на уровень Променада, сто шестнадцатая и «Эвридика». Пришлите наряд для усмирения толпы. Есть несколько наблюдателей от «Вокс попули». Возможна эскалация. – Потом обращается ко мне: – Можете повернуться, гражданка.

Я неуклюже разворачиваюсь с руками за спиной. Снова начинается дождь. Я дрожу.

Младший серый смотрит в мое удостоверение:

– Персонал цитадели?

Я киваю.

– Уборщица?

Потом он замечает печать с лисом справа от моего имени.

– Персонал Телеманусов. Допуск второго класса. Глянь сюда. Поэтому ее нет в архиве?

Я не уверена, что это вопрос.

– Наверное, удостоверение тоже краденое, – говорит золотая.

Старший серый резко разворачивается к ней:

– Гражданка, пожалуйста! Посмотрите по сторонам.

– Да вы знаете, кто я такая? – презрительно усмехается женщина. – Я Агилла Ворелиус, офицер. Вот так-то. Почему вы не пытаетесь найти ее сообщника? У нее точно есть один. Они, знаете ли, бегают стаями. Эти мелкие дикари с других планет совсем распоясались. Нигде не чувствуешь себя в безопасности. Как ваше имя? Я намерена сообщить о вас моему другу, сенатору Адулиусу. Один звонок – и вы отправитесь охранять установку фильтрации воды на Фобосе… – Она подается вперед, щурит яркие глаза, читая надпись на значке: – Офицер Грегорович.

Старший серый бледнеет:

– Гражданка Ворелиус, мы забираем ее…

– Забираете?! – истошно кричу я. – Я ничего не…

– Заткнись! – говорит он мне, машинально толкая меня.

Я так зла и напугана, что просто спотыкаюсь и смотрю в землю.

– Мы заберем ее и проведем полное расследование, просмотрим записи со всех камер, когда получим ордер. Если эта девушка – сообщница вора, укравшего ваш браслет, она за это поплатится.

– Хорошо… Хорошо. Доложите об этом управляющему Телеманусов. Пусть знают, что среди них есть воровка. Впрочем, не то чтобы это беспокоило марсианских военачальников. Но она должна как минимум потерять работу. Пусть убирает улицы.

Это пугает меня сильнее, чем серые.

Рядом садится потрепанный серый флаер в форме буханки, со светло-голубыми полосами Гипериона. Меня ведут к нему. Флаер откидывает верх. Внутри – ряды отпетых подонков, в основном татуированных низших цветов, пьяниц и бродяг.

– Что она сделала?! – выкрикивает из толпы пожилой алый.

– Проходите, гражданин, – приказывает один из серых.

– Дерьмо! – кричит кто-то еще; об асфальт рядом с офицерами разбивается бутылка. – Гребаные жестянщики!

– Заходи.

– Шлак на вас… – шиплю я, сопротивляясь попыткам стража запихнуть меня в тюремный фургон.

Я чувствую себя, словно ребенок, закативший истерику. Мое лицо немеет. Один из стражей вытаскивает электрошокер:

– Зайдешь с обоссанными штанами. Или с сухими. Выбирай, гражданка.

Вздрогнув, я становлюсь на подножку флаера и позволяю впихнуть себя на сиденье между оборванным старым розовым со стучащими черными зубами и пьяным черным в яркой гоночной куртке, испачканной кровью и рвотой. Мои наручники звякают – магниты приковывают меня к сиденью. Меня захлестывает нутряной животный страх. Я дергаю наручники:

– Пожалуйста… Пожалуйста, не надо!

– Офицеры, – произносит кто-то на улице, прежде чем стражи успевают захлопнуть дверь. К ним подходит худощавый серый в пальто. У него раздвоенная бородка-эспаньолка, и он сильно хромает на правую ногу. – Боюсь, тут какая-то ошибка, – говорит он. – Эта девушка – моя подруга.

– Карманница? – спрашивает старший страж, поглядывая на толпу, которая становится все гуще.

– Ну вы скажете! – смеется незнакомец. – Если она карманница, то я – всемирно известный похититель произведений искусства! Я знаю ее семью уже восемь лет. Мы выбрались на день в город – посмотреть достопримечательности. Сперва зашли в крыло Свободы, потом в центр Героев – утомительно, конечно. Хотел показать ей что-нибудь из своего прошлого. Убедиться, что новое яркое поколение знает, на какие жертвы в свое время пришлось идти таким, как мы.

– Из вашего прошлого? – переспрашивает пожилой страж. – Вы были среди Сынов?

Мужчина пожимает плечами, словно смущаясь:

– Каждый из нас делает свое дело. Сперва я работал в дозоре.

Массивный черный рядом со мной выдыхает мокроту из недр своей глотки и сплевывает ее мне на ноги. Он улыбается мне треснувшими зубами и что-то шепчет на непонятном языке. У него изо рта воняет, как из сточной трубы. Тем временем серые перебрасываются репликами на военном жаргоне, а я смотрю на них, ничего не понимая.

– Какая когорта? – спрашивает один из стражей.

– Пятнадцатая.

– Центр Серения?

– Сам город в кратере.

Охранник присвистывает:

– Один из «дымоходов» собственной персоной!

– Тогда вы были первыми ответившими…

– Так говорят.

– Я тоже был там, – говорит пожилой страж. – В Тринадцатом.

– Адский день, – отвечает незнакомец.

– Адский…

Мужчины пожимают друг другу руки.

– Филипп, – представляется незнакомец.

– Стефано, – отвечает старший страж. – Это Рико. Болван, каких мало.

– Ну так что за склока, Стефано? Кажется, моя подруга вот-вот превратится в обед для этой вороны. А ты как будто ожидаешь нападения толпы.

– Одна гражданка сказала, что ваша подруга украла у нее браслет, – ворчливо произносит офицер Рико, раздраженный тем, что его отстранили от участия в разговоре.

– Браслет? – Незнакомец, назвавшийся Филиппом, смеется. – Вы нашли у нее этот браслет?

– Нет, но…

– Тогда почему она в фургоне? Ржавые у ворот?

Старший страж кивает:

– Гражданка угрожала устроить скандал. Позвонить наверх. Ну понимаешь, связи.

– А! – Незнакомец приподнимает брови. – Никак золотая?

Стефано выглядит пристыженным:

– Ну, ты знаешь, как это бывает.

– Масло новое, шестеренки старые.

– Такая жизнь.

– Такая жизнь. Долго еще до пенсии?

– Три года. Они откатили всем срок на пять лет.

– Сволочи.

– Угу. Новые рекруты не на высоте. Алые и бурые… даже черные. Гребаный беспредел. Никакой дисциплины. Так что старых псов продолжают держать в будке.

– Уголовщина.

– Такие вот дела.

Незнакомец подходит ближе и понижает голос:

– Послушай, Стефано… Я понимаю, что ты просто выполняешь свою работу. Я все понимаю. Но оглянись вокруг. Фитиль уже горит. Увези ее – и «Вокс попули» взорвется. Я ручаюсь за эту маленькую леди. Я обещал ее матери присмотреть за ней. Она отличная девчонка. Меня убьют, если мне придется вернуться и рассказать ее родителям, в чем дело. Ты же знаешь алых: цвет низший, а гонор большой. И если ты заберешь ее в участок, все пойдет наперекосяк. Тем более что она ничего не сделала. Ну мог же ты забыть внести этот случай в систему? – Он оглядывается на толпу. – Избавь всех от головной боли.

– Стефано… – начинает было офицер Рико.

– Тихо, ты, хлопушка!

Офицер Стефано смотрит на меня, потом на улицу, затем на других стражей постарше, конвоирующих флаер, и кивает. Он запрыгивает в него и отключает магнитный фиксатор на моих наручниках. Я осторожно выхожу.

– У меня перед тобой должок, – говорит незнакомец. – Ты чертовски хорошо поступил.

– Не понимаю, о чем ты.

Незнакомец протягивает руку:

– Semper fratres[1].

– Semper fratres.

Стражи закрывают дверь флаера и размашистым шагом идут в толпу, отталкивая любого человека низшего цвета, который оказывается слишком близко. Флаер снова поднимается в воздух и вливается в дорожное движение. Я остаюсь рядом с незнакомцем. Толпа, лишенная своего мученика, рассеивается так же быстро, как и собралась. Некоторые подходят спросить, все ли в порядке. Я киваю, все еще не оправившись от потрясения.

– Притворись, что мы друзья, – говорит мужчина, уводя меня прочь. – Они все еще смотрят на нас.

– Почему вы это сделали? – спрашиваю я, когда он садится на скамейку покурить.

Беру у него сигарету, и он извлекает огонек из кольца на мизинце. Я прикуриваю.

– Это сделал другой алый, – поясняет он. – Я видел, как парень провернул дельце.

– Почему же вы не сказали об этом сразу? – запальчиво восклицаю я.

– Я тебя не знаю, – говорит он. – В наше время нетрудно нажить проблемы.

– Похоже на то, – бормочу я.

– Ты всегда так… агрессивно относишься к людям, которые тратят время, чтобы помочь тебе?

– Нет… я просто… Извините.

– И не было никакого смысла говорить с той золотой, которая зависла там, как разъяренная оса. У таких опасные укусы. Легко угодить в болото.

– В болото? – переспрашиваю я.

– В неприятную ситуацию, – объясняет он. – Филипп. – Он протягивает руку.

Сейчас его голос звучит более непринужденно и игриво, чем при разговоре со стражами. У него озорное лицо и умные глаза, которым словно уже наскучило смотреть на многое, но в меня он всматривается внимательно.

– Лирия из Лагалоса.

– Марсианка? – Он смеется. – Ну тогда хорошо, что они не спросили, откуда я тебя знаю. Марсианка! Ха! Вот подстава. Могло бы все сорваться. – Он гасит сигарету и встает, собираясь уходить.

– Почему вы помогли мне? – снова спрашиваю я.

– Ты похожа на одного человека, которого я когда-то знал. – Он ненадолго умолкает. – И я ненавижу этот гонор высших цветов. Играют мышцами, как будто они все еще на коне. У тебя сегодня счастливый день, Лирия из Лагалоса. Следи за языком, когда говоришь с жестянщиками. Этот Стефано – хороший мужик. Большинство из них сейчас дерганые, как мухи, из-за всех этих террористов и подстрекателей из «Вокс попули».

Он идет прочь.

– Подождите!

Он останавливается:

– Да?

– Я перед вами в долгу, – говорю я и лезу за бумажником. – Вы – мне, я – вам. Так это делается.

– Ты хочешь заплатить мне? – оскорбляется он. – О небо, нет! Не обесценивай удачу, милая. – Он умолкает, пропуская проходящих мимо людей. Кажется, он что-то обдумывает. Его рука лежит на груди, касаясь чего-то под рубашкой. – Ну черт возьми! – говорит он со вздохом. – У тебя такой вид, будто ты потерялась. Как давно ты обитаешь в нашем прекрасном городе?

– Я здесь впервые.

– Ах ты, бедный маленький кролик, – воркует он.

– Я не кролик! – огрызаюсь я.

Он смеется:

– Верно. У тебя зубы больше. Итак, день первый. И что же ты видела? – Я показываю брошюру, и он выхватывает ее у меня. – Несчастный ребенок! Ты так весь день простоишь в очередях. Ладно, так случилось, что мне рекомендовали ходить. Ради колена – ну ты понимаешь. Старая рана. Как насчет того, чтобы отблагодарить меня, составив мне компанию? Иначе мне придется весь день разговаривать с собой. Думаю, это честная сделка. – (Я колеблюсь.) – Обещаю тебе великолепный день – мы проведем его весело и по-братски.

У него лукавые глаза. Но в целом я больше доверяю таким глазам, чем добрым. Добрые меня жалеют.

– Я согласна.

– Отлично. – Он разворачивается. – Уходим отсюда немедленно, Лирия из Лагалоса. – Он похлопывает себя по ноге. – Прыг-скок!

Я нахожу Филиппа забавным. Мы бродим, разговаривая, по уровню Променада, останавливаясь у непопулярной, но прекрасной галереи Паллады, чтобы взглянуть на стеклянные скульптуры, напоминающие застывших танцоров на празднике вручения лавров, и в зоопарке «Церебиан», где обитают кенгуру, зебры и другие вымершие существа, заново воссозданные во плоти и крови ваятелями. Он покупает мне попкорн с карамелью и кардамоном и фруктовый лед. Я раньше такого не пробовала. Мы курим под фонарями, освещающими кроны деревьев в парке Аристотеля, и смотрим, как бродячие собаки гоняются за смирными голубями, прилетающими попить из фонтанов. Филипп рассказывает мне обо всем так, словно я попросила об этом. Он прекрасный оратор, однако использует многие неизвестные мне слова, а некоторые применяет в незнакомом смысле. Чувствуется, что он умудрен жизнью и образован – настолько образован, что насмехается над манерами спесивых дам в мехах и драгоценностях. А ведь я сначала робела перед подобными женщинами.

Ава, тебе бы понравился этот мужчина. Куда до него глупым мальчишкам из городка!

Он, кажется, тоже хочет узнать меня получше. Но расспрашивает не обо мне, как другие, а о том, что я думаю. Я говорю много и сбивчиво, забывая о застенчивости, а он наблюдает за мной, трогая что-то под рубашкой.

Возможно, он старше моего отца, но в нем есть нечто молодое, заставляющее меня улыбаться. Он что-то скрывает – быть может, глубокую печаль. Иногда я подмечаю, как он смотрит на деревья и фонтан, будто давным-давно уже бывал здесь с кем-то. И в такие моменты он всегда прикасается к груди.

Интересно, кого я ему напоминаю?

Я теряю счет времени, забывая, что здесь солнце не садится в конце дня. Когда я говорю, что мне нужно вернуться в цитадель, Филипп заявляет, что проводит меня, после того как мы поужинаем в одном маленьком венерианском заведении. Я колеблюсь, несмотря на урчание в животе, и хочу как-нибудь отговориться, ведь мне никогда не доводилось бывать в настоящем ресторане, а еще я стесняюсь своего ужасного пальто и беспокоюсь, что это будет слишком дорого для Филиппа. Но он настаивает. И это хорошо! Маленький венерианский ресторан – прекраснейшее место из всех, какие я только видела. Салфетки и тарелки белые, будто сваренные вкрутую яйца. Столовые приборы из серебра. Струится музыка: фиолетовый играет на цитре в беседке из плюща, выходящей на цитадель и горы на севере.

– Мне больно думать, что ты прожила жизнь без устриц, – говорит Филипп, проглатывая одну.

– А ты никогда не ел яичницу из гадючьих яиц.

– Несомненно, к этому нужно иметь привычку, чтобы войти во вкус.

Я вздрагиваю, глотая очередную устрицу. Первую я разжевала, и меня едва не вырвало, но теперь, когда я знаю, что их надо глотать целиком, они начинают мне нравиться, если сдобрить их достаточным количеством уксуса. Или, возможно, мне нравится, что они мне нравятся. Чувствую себя очень важной, когда официант подходит и спрашивает, не желаем ли мы еще чего-нибудь, и изрекаю:

– Еще одну порцию, пожалуйста.

– И два мартини, – заявляет Филипп. – Какое коварство с твоей стороны, обаяшка.

Официант краснеет и уходит. Я смотрю ему вслед, страшась представить, сколько же это все будет стоить, – при том что едва могу позволить себе кофе. Филипп бросает пустую ракушку в ведро.

– Они не идут ни в какое сравнение с настоящими венерианскими морепродуктами, но, несмотря на эту войну, Земля делает все возможное.

– Я слышала, что торговля может возобновиться с заключением мирного договора, – со знанием дела говорю я: так сказал один из людей Квиксильвера, посетивший Кавакса пару недель назад.

– Ха! Мир надолго не затянется. Он никогда не бывает долгим. Золотые не удовлетворятся условным миром. Им нужно все.

– «Вокс попули» может заключить его без золотых.

– И откуда ты это знаешь?

Понимая, что ляпнула лишнего, я пожимаю плечами:

– Так, слышала кое-что.

Он изучающе смотрит на меня:

– А тебя это не беспокоит? Заключение мира с работорговцами?

Я задумываюсь, радуясь, что он не спросил, где я «слышала кое-что».

– Не знаю.

– Уверен, что знала бы, если бы тебя это волновало.

– Этот сенатор… О’Фаран, Танцор. Это он освободил мою шахту.

Филипп присвистывает:

– Это уже кое-что.

Я киваю:

– Мне потребовалось некоторое время, чтобы вспомнить его. Но если бы ты видел, как он на нас смотрел… Он просто хочет изменить мир к лучшему. Здесь и на Марсе. Похоже, правительница думает лишь о своих личных счетах с Повелителем Праха. А до простого народа ей нет дела. Она не бывала на Марсе уже шесть лет, а там… болото.

Филипп улыбается, услышав от меня это слово.

– А как насчет Жнеца?

– Не знаю… – дергаю я плечом. Я пьяна, и мне хочется поговорить о чем-нибудь другом. – Похоже, он теперь один из них.

– Золотой.

Я киваю, думая о своих братьях в легионах. Не рассказать ли о них Филиппу? Нет. Я не желаю, чтобы жалость испортила этот вечер.

– Я просто хочу, чтобы все это закончилось, – говорю я. – Пускай у нас будет та жизнь, которую всем нам обещали.

– Не всем. О, устрицы!

Мы приканчиваем следующую порцию, и после двух мартини Филипп расплачивается, стараясь, чтобы я не заметила. Я притворно ругаю его, но мысленно благодарю Долину и чувствую себя глупо из-за того, что так об этом беспокоюсь.

Пошатывающиеся и пьяные, мы выходим из ресторана рука об руку, распевая балладу алых о парне, который был настолько очарователен, что соблазнил рудничную гадюку, – Филипп настоял, чтобы я его научила. Он минимум на тридцать килограммов тяжелее меня и на две ладони выше, но гораздо пьянее.

– Выносливость алых чертовски впечатляет, – говорит он со вздохом и, невзирая на морось, усаживается на скамью на полпути через центр Героев.

Небо обложило облаками; тусклый свет создает ощущение почти что марсианской ночи.

– Надо дать отдых ноге. Очень болит.

Мы вместе сидим на скамье посреди площади центра Героев. Площадь окружают статуи. Моя любимая, Орион Аквария, возвышается на семь этажей над буйством красных кленов. Печально известная скряга-синяя стоит подбоченившись, с попугаем на плече. Самая большая из статуй находится в центре площади. Ночью на мостовой вспыхивают огни, освещая Железного Жнеца: парень-алый размерами вдесятеро больше обычного человека прикован к двум огромным железным колоннам. В нем нет ничего величественного. Он еле живой от голода. Его спина согнута. Но рот его распахнут в крике. Кажется, что цепи трескаются и рвутся, а колонны рассыпаются. В их осколках видны другие силуэты, изображения и кричащие лица. Филипп поглаживает свой медальон и откидывается на спинку скамьи, глядя на статую.

– Это что? – спрашиваю я Филиппа мгновение спустя. Он приподнимает брови. – У тебя под рубашкой. Ты поглаживал это весь вечер, как зверушку.

Филипп хмыкает, садится ровнее и достает из-за пазухи медальон размером с маленькое яйцо. Это лицо кудрявого юноши в венке из виноградных листьев.

– Безделушка, подарок одного особенного человека. Это Вакх. Бог легкомыслия и вина. Родственная душа.

– А кто тебе его подарил? – спрашиваю я. – Извини. У меня дерьмовые манеры.

– Давай без манер, моя дорогая, – я слишком пьян, чтобы помнить о приличиях.

Однако же он медлит. Его лицо теряет природную веселость и выражает какое-то темное и глубокое чувство.

– Один мужчина. Мой жених.

– Жених?

– В чем проблема? – отрывисто огрызается он каким-то новым голосом.

– Нет. Я просто… только…

– А я просто знаю, что алые превращаются в примитивных засранцев, когда речь заходит о подобных вещах. Часть вашей адаптации к шахтам. Нуклеарная семья! Гомосексуализм неэффективен! Напрасная трата спермы – так заявляет Бюро стандартов!

Я сердито смотрю на него:

– Ну мы не все такие!

Хотя папа именно таким и был.

– Нет, – откликается Филипп с веселым смешком, снова становясь самим собой.

В этот миг я понимаю его. Все эти громкие слова, вся щегольская эксцентричность – это щит. А под ним боль. И на мгновение он настолько доверился мне, что готов поделиться ею.

– Прости, милая. Я чудовищно напряжен. А когда ты чудовищно напряжен, легче смотреть прямо вперед.

Он вздыхает, уставившись на статую Жнеца, с которой капает вода. В подмышках изваяния собираются в кучу птицы.

– Каким он был, твой жених? – тихо спрашиваю я.

– Муж. Терпеть не могу называть его женихом. Это все обесценивает. Он… он был хорошим человеком. Самым лучшим. Ничего общего со мной, кроме любви к господнему вину. Наша личная шутка. Его нет в живых. Но ты, наверное, догадалась.

– Мне жаль.

– У всех нас есть свои тени, – храбро улыбается Филипп.

– Моя семья погибла на Марсе, – говорю я, поражаясь тому, что произношу эти слова вслух. Сколько людей расспрашивали о моей семье, пытались вызвать меня на откровенность, но я помалкивала, потому что им было этого не понять! А Филипп, со своей потаенной печалью, понимает. В его взгляде я не чувствую жалости. Я чувствую, что меня увидели. – Я была в одном из ассимиляционных лагерей. Мы жили там слишком долго, а потом пришла «Алая рука».

– Как их звали?

У меня вырывается тихий стон боли:

– Никто об этом не спрашивал.

– Значит, я буду иметь честь узнать их первым.

– Моего брата звали Тиран. Отца – Арлоу. Сестру – Ава. Ее дети – Конн, Барлоу и Элла. Самая маленькая… – Мой голос прерывается. – Она была младенцем. – Я пытаюсь улыбнуться. – Но я вытащила племянника, и у меня живы братья.

Его молчание – молчание человека, переживающего внутреннюю борьбу. Он стискивает зубы и беспокойно барабанит пальцами по скамье. Через некоторое время, не зная, какая сторона победила, я тоже начинаю пристально изучать взглядом Железного Жнеца.

– Знаешь, кого я вижу, глядя на это? – спрашивает Филипп. – Вора. – Он смеется. – Предположим, для вас это богохульство. Он ваш великий герой. Ваш мессия.

– Он не мой мессия.

– Нет?

– Нет.

– Невероятно, – говорит Филипп, глядя на меня.

– Что именно?

– В наше время все такие громогласные. Но ты – ты молчишь, хотя у тебя есть полное право кричать. Луна не создана для тишины. Как и я.

Я не отвечаю. С Филиппом на самом деле легко молчать, и, быть может, поэтому я и рассказала ему о своей семье. Это был мой секрет, и я хотела сохранить его, потому что не желала жалости. Я не желала обесценивать их смерть или покупать внимание такой ценой.

– Что ты видишь? – спрашивает он о статуе.

– Ржавчину. – Я делаю паузу. – И тени.

Мы идем к вокзалу в молчании. От рельс поднимается пар: они накалились от трения.

– Спасибо за все, – говорю я.

– Было очень приятно познакомиться, Лирия из Лагалоса. – Филипп умолкает, тщательно обдумывая слова. – Я знаю, Гиперион может показаться слишком большим, чтобы его понять. И тебе покажется, что люди здесь величественны, не то что ты. Но не позволяй им слишком возноситься перед тобой, ты не должна ощущать себя маленькой. – Он тычет пальцем мне в грудь и криво улыбается. – Ты – целый мир. Ты великолепна и прекрасна. Но тебе придется увидеть это самой – лишь тогда это сможет увидеть кто-то другой. – Он улыбается мне немного смущенно. – У тебя есть мой номер датапада. Не пропадай, кроличек. – Он отечески целует меня в лоб и разворачивается, чтобы уйти в дождь. – До новой встречи.

Филипп дважды подпрыгивает, как кролик, потом его больное колено комично подгибается. Он улыбается мне. Я, не удержавшись, смеюсь.

В цитадели, устроившись на своей койке и плотно закутавшись в одеяло, я, слишком усталая, чтобы включить голограмму Марса, сворачиваюсь клубочком и думаю, как это здорово – наконец-то найти друга.

[1] Братья навек (лат.).