28. Дэрроу. Заключенный 1126

Мы покидаем тюремный блок «омега» и идем за охранником-черным, теперь облаченным в форму, которую он снял с одного из усмиренных серых. Она неважно сидит на нашем проводнике. Брюки ему коротки, так что полоса синих рунических татуировок на бледных лодыжках остается на виду. Куртка смотрится поприличнее. Я настороженно отношусь к этому человеку, хоть тот и утверждает, что он охранник. Он находился в этой камере не просто так. И все же лучшего варианта у нас нет.

Следуя за ним вплотную, наша вооруженная до зубов стая поднимается по зигзагообразной открытой лестнице с крутыми пролетами. За лестницей расположено большое грязное помещение в виде амфитеатра – главный производственный цех. Заключенные трудятся у конвейерных лент, сортируя мусор с морского дна. Их ряды патрулируют охранники с электрошоковыми дубинками. Высоко над цехом с потолка гроздьями, подобно ржавым яйцам какой-то расы гигантских металлических пауков, свисают тюремные блоки.

На новом уровне мы скользим по полированному металлическому полу, гладкому, как стекло. Проходим мимо «близоруких» камер видеонаблюдения, закрытых дверей казарм, откуда долетает гулкий кашель охранников, валяющихся в койках. По коридорам разносится утренняя программа новостей из Старого Токио. Услышав голос жены, я сначала сбиваюсь с шага, не сообразив, что это всего лишь голограмма.

Мы отключаем дремлющих стражей, не снижая темпа. У алых и серых почти нет шансов, а вот редких охранников-черных приходится снимать с особой осторожностью. Некоторые из них способны с тремя зарядами паучьего яда в венах драться еще минуту. Проходя мимо, я размышляю, насколько легче было бы убивать их, но потом содрогаюсь от собственного рептильного равнодушия. Это мои люди!

Наш проводник, конечно же, не сомневается, что мы уничтожаем его сослуживцев.

За что же его лишили языка и бросили в камеру? Видимо, он совершил либо что-то очень хорошее, либо что-то очень плохое…

Верный своему слову, черный приводит нас туда, где проживает начальник тюрьмы. Дверь заперта изнутри – с этим Улитке не справиться. Севро приседает, чтобы расплавить замок плазменным зарядом. Пока он возится с компонентами, черный нетерпеливо вздыхает, обходит его, стучит в дверь и делает шаг в сторону. Внутри начинает лаять собака.

– Заткнись! – кто-то тщетно кричит на собаку по ту сторону двери.

Раздается глухой удар и взвизг. Лай прекращается. Стоящая позади меня Тракса хмыкает. Я смотрю на черного, он жестом просит меня подождать. Лязгает металл, и дверь открывается внутрь. Я оказываюсь нос к носу (вернее, его нос почти упирается в мою грудь) с мертвенно-бледным медным. У него глаза геккона и опущенные уголки губ. В одной руке – чашка кофе. Другой он придерживает на поясе складки черно-золотого шелкового халата. Севро ворчит и обезвреживает плазменный заряд.

Глядя на мой аспидно-черный скафандр-скарабей, начальник тюрьмы лепечет что-то невнятное. Чашка разбивается о металлический пол, и брызги кофе летят на голые икры медного и праздничный жаккард напольного венерианского ковра в комнате, куда он намерен отступить. Я всаживаю два пальца ему в правое плечевое нервное сплетение, а потом в бедренный нерв, чтобы не пытался сбежать. От этих ударов медный отшатывается, и я, наклонившись, чтоб не стукнуться о притолоку, переступаю порог.

Собака – какой-то терьер – рычит и лает на нас, пятясь и оставляя на полу след мочи. Войдя в комнату следом за моей командой, черный подходит к собаке, приседает и протягивает руку. Собака приближается к нему, робко поджав хвост. Когда черный издает подобие свиста, она кидается к нему и лижет костлявую руку.

– Начальник тюрьмы Видели Янкра, полагаю? – Шлем искажает мой голос, превращая его в хриплый рокот.

Дверь закрывается за моими людьми.

– Да… – говорит медный, дрожа от боли после моей легкой атаки. Но он неглуп и явно умеет приспосабливаться к обстоятельствам. Его взгляд быстро пробегает по нашему боевому снаряжению, со страхом и замешательством задерживается на черном, потом возвращается ко мне. – С кем имею удовольствие говорить?

– Мы не просто так носим маски, тупица, – бросает Севро, заходит за спину начальнику тюрьмы и пододвигает ему стул. – Садись. Руки держи на виду, любезный.

Тот нашаривает стул и опускается на сиденье. Севро устраивается у него за спиной на краю стола и кладет руку ему на плечо.

Я сажусь напротив начальника и наливаю ему стакан воды из графина; тем временем Тракса у двери поигрывает молотом, а Александр непринужденно обходит комнату, наметанным глазом осматривая вещи медного. Начальник несколько раз бросает взгляд в сторону кровати. Черный извлекает датапад начальника и отдает его Севро.

– Твои люди не придут, плебей, – говорю я. – На их счастье.

– Что вам нужно?

– Ты, конечно же, не забыл, как следует обращаться к хозяевам. – Севро с силой хлопает его по уху. – Добавляй «господин».

Начальник тюрьмы смотрит на черного, потом снова на меня. Я не уверен, кого из нас он боится больше.

– Я могу помочь вам, господин. Это будет честью для меня. Только скажите как.

– Под твоим надзором находится один человек. Заключенный номер тысяча сто двадцать шесть. Его нет в камере, хотя данные ошейника подтверждают, что он там. Если бы этот заключенный был на месте, медный, мы бы ушли отсюда и ты по-прежнему оставался бы главным в своих маленьких владениях. Однако он исчез, и вот я здесь, и думаю, не сделать ли тебе корону из пальцев рук или ног? – Я подаюсь вперед. – Где заключенный тысяча сто двадцать шесть?

При упоминании об этом узнике начальник тюрьмы бледнеет:

– Он умер. Умер год назад. Покончил с собой голодной смертью.

Мы с Севро смотрим на черного. Тот качает головой.

– Вы доверяете ему?! – кричит начальник. – Ему?!

– Сдается мне, это ты отрезал ему язык, – говорю я; черный указывает на меня. – Значит, да. Он увидел нечто такое, чего ему не следовало видеть? Услышал то, чего нельзя рассказывать?

– Нет, он…

– Кто соврет, того поджарим, – говорит Севро и наводит дуло мультивинтовки на пах начальника тюрьмы.

– Заключенный тысяча сто двадцать шесть мертв!

– Дражайший, если бы он умер, ты бы просто записал это в свой реестр, и в его камеру посадили бы очередного маньяка. Так скажи на милость, почему его маячок был там? – Я похлопываю медного по ноге. – Я отвечу вместо тебя. Он был там на случай визита республиканских инспекторов. Он был там, чтобы скрыть твои злоупотребления.

– Нет, – отрывисто произносит начальник тюрьмы, – я бы никогда…

– Не смог купить такой ковер на свою зарплату? – иронизирует Александр. Он касается ковра носком ботинка. – Венерианский шелк. Окрашен экстрактом ракообразных. Действительно объединяет весь интерьер. Хороший вкус, любезный, может привести к плохим последствиям.

– И сколько же стоит такая штуковина? – спрашивает Севро.

– Самое меньшее сорок тысяч кредитов, – отвечает Александр.

– Чё, серьезно? – поперхнувшись, гаркает Севро. – Опа-на!

Он берет со стола кофейник и выливает кофе на ковер. Если тюремщик и разгневан, он хорошо это скрывает.

– Начальник, начальник, прекратите это, – стонет Александр.

– Мелкий медный гаденыш вроде тебя мог бы вообразить, что он особенно коварен, – говорю я. – Отчего бы не стать предпринимателем, пожинающим плоды неэффективности системы? Как это, должно быть, неэкономно, когда сыновья и дочери ауреев заперты в маленьких металлических гробах, а их тайные банковские счета и хранилища остаются невостребованными где-то в мирах. Не извлечь из этого выгоду – просто расточительство.

Начальник тюрьмы смотрит на меня с тактической точки зрения, выискивая какую-то заинтересованность. Он видит великана в черной броне и собственное отражение в визоре шлема, напоминающем орган зрения какого-нибудь безжалостного насекомого. У медного лишь один выход – подчинение, и это ранит его гордость. Ведь он не какая-нибудь бестолочь из захолустья, вдруг очутившаяся на посту начальника Дипгрейва. Это высокая должность!

– Заключенный тысяча сто двадцать шесть заплатил тебе, чтобы покинуть одиночку, верно?

– Да, – тут же соглашается начальник тюрьмы. – Он улучшил условия своего содержания. Блок «омега»…

– Каземат, – говорит Тракса.

– Обременителен для психики. Но он все еще здесь.

– Твои яички тебе за это благодарны. – Севро упирается винтовкой в пах тюремщика, и тот вздрагивает. – Йа хара, – воркует Севро – на венерианском жаргоне это означает «бедняжка». – Что, больно? – добавляет он.

Представление для начальника тюрьмы разыгрывается, дабы тот не усомнился, что мы с Венеры. Что агенты разведки Сообщества явились сюда за одним из самых ненавидимых заключенных Дипгрейва. Я надеюсь, что это, по меньшей мере, помешает мирным переговорам. Мустанг может и разгадать эту загадку, но, если история дойдет до Повелителя Праха, ему незачем знать, что здесь был я.

– Мне вот интересно: а что, если мы после ухода сообщим благородной республике о твоем взяточничестве? – спрашиваю я начальника тюрьмы. – Какой бы хитроумной ни была твоя медная отчетность, твои действия будут раскрыты. Суд над тобой превратится в публичный фарс, чтобы продемонстрировать пример нетерпимости республики к коррупции. – (При этих словах Севро фыркает.) – И ради провозглашения справедливости тебя упекут именно в Дипгрейв.

– Как думаешь, долго ли ты продержишься по другую сторону решетки, жадюга? – глумится Севро. – Как ты будешь спать, как ты будешь мыться, как ты будешь есть, зная, что чудовища, которыми ты когда-то повелевал, теперь следят за тобой, выжидая удобного момента для мести?

Я подаюсь вперед, позволяя воображению медного нарисовать картину самой ужасной расправы. Его самообладание на миг ослабевает, и я вижу свой шанс.

– Когда они придут за тобой в камеру, я хочу, чтобы ты вспомнил этот день, вспомнил меня, сидящего тут перед тобой, и задумался: а нельзя ли было предотвратить такой исход событий? – Я придвигаюсь ближе. – Видишь ли, начальник тюрьмы, я здесь для того, чтобы сказать тебе: ты мог бы кое-что сделать и тем самым спасти свою шкуру.

Его глаза вспыхивают:

– Только скажите что, господин!

– Отведи нас к заключенному тысяча сто двадцать шесть, а потом, когда мы уйдем, продолжай жить прежней жизнью. Не докладывай о побеге или нашем появлении здесь республике. Сделаешь – и это будет нашим маленьким секретом. Что скажешь?

– На твоем месте, милейший, я бы согласился, – говорит Александр, откидываясь на спинку дивана. – Жизнь в качестве питомца черного – это вообще не жизнь.

Словно по команде, старый черный наклоняется и снова гладит собаку. Мне начинает нравиться этот исхудалый человек.

– Я отведу вас к заключенному, – беспокойно ерзая на стуле, произносит начальник тюрьмы.

Тюремщик ведет нас в новую часть объекта. Собака трусит сзади, осторожно держась на расстоянии, но не выпуская черного из виду. С поста охраны начальник продлевает пандус над перегородкой до подвесного тюремного блока. Мы переходим туда; и когда большие двери блока открываются, оттуда доносится музыка.

Внутри тюремный блок представляет собой шар с центральной общей зоной и тремя уровнями камер, к которым ведут мостики и лестница. Севро проталкивается мимо начальника тюрьмы.

– Что за горящее дерьмо…

Это не тюрьма. Это импровизированный рай. Толстые дорогие ковры покрывают стальной пол. Стены выкрашены белым оттенка яичной скорлупы. Ограждение вдоль мостовых переходов увито золотыми розами и плющом; над ними свисают с потолка ультрафиолетовые светильники. Двери камер открыты. Три камеры от пола до потолка заполнены книгами и датакубами, еще одна – бутылками с вином, другая – рубашками и халатами, в третьей – холодильник, портативный генератор и кухонная плита, в четвертой – огород с помидорами, чесноком и морковью, в пятой – громоздкие железные гантели и эластичные ленты.

На общем этаже расположен один большой зал. Среди моря подушек и одеял пугалами стоят изумрудные кальяны. Двое заключенных-розовых в ошейниках, стройная женщина и мускулистый мужчина, обнаженными раскинулись в этом море; тела их покрыты синяками. На низких столиках валяются пустые бутылки и прочие остатки пиршества. И посреди всего этого в кресле спиной к нам сидит мощный человек, играющий на скрипке. Движения его нервных рук напоминают порхание колибри. Свет ультрафиолетовых ламп заливает обнаженный, если не считать тусклого металлического ошейника, торс. Кожа у мужчины рыжевато-коричневая, темнее, чем у его младшего брата. Длинные вьющиеся золотые волосы ниспадают на широкую спину. Погруженный в свои мысли, он не слышит, как мы входим.

– Аполлоний Валий-Рат… – говорю я.

Мужчина перестает играть и оборачивается. Если он и удивлен, увидев нас, то не выказывает этого – как будто мы материализовались из его лихорадочной музыки. Мне больно видеть, как он сидит там, выкрутив шею. Лошадиные ноздри, чувственные губы, темные ресницы и глаза, горящие, как раскаленные угли… Он – искаженное подобие своего младшего брата Тактуса, человека, о котором я заботился, несмотря на его приверженность тьме, потому что видел в нем проблески чего-то хорошего. Но, невзирая на их близкое родство, этот человек – не мой друг. Если в нем когда-то и был свет, его давно погасила голодная тень внутри.

– Это что такое? – изумляется он, оглядывая маски на наших лицах. Его баритон мягок и быстр, как густой дикий мед, стекающий с горячего ножа. – Делегация дьяволов явилась на мой акрополь, неся с собою бедствие? Вы что, пришли убить меня, злодеи? – Он разворачивает скрипку и хватает ее за гриф, собираясь воспользоваться ею как оружием. – Осмелюсь заметить, вам это не понравится.

– Он же чокнутый, – говорит Севро по интеркому.

Аполлоний всегда был слегка помешанным, любителем насилия и порока, но теперь в его глазах светится безумие, куда более непредсказуемое по сравнению с прошлым. В последний раз я видел его, когда он стоял перед республиканским судом, избитый, но не утративший гордости.

– Аполлоний, – повторяю я. – Мы пришли, чтобы отвезти вас домой.

Военный преступник щурится:

– По чьему приказу?

– По приказу вашего брата.

– Тарсуса? – Его глаза расширяются. Он выскальзывает из кресла, словно огромный морской крокодил, и смотрит на нас, нисколько не стыдясь своей наготы. Его мускулистый, без единого грамма жира, торс покрыт белыми шрамами от лезвий-хлыстов. Две отметины у сердца оставил я, когда мы встретились в коридоре неподалеку от моей спальни в цитадели. – Тарсус жив?

– Он ждет вас на вашем флагмане, мой господин, – лгу я. – Мы пришли, чтобы переправить вас к вашему флоту.

Аполлоний, потупившись, вздрагивает от радости, как мальчишка. Он поднимает взгляд; на лице играет хищная улыбка.

– Великолепно. Вскоре мы присоединимся к брату. Но сперва нужно вернуть долги. – Он скользящим шагом направляется к начальнику тюрьмы, и Тракса подается в мою сторону, прикрывая меня. – Начальник, начальник, начальник… Напомни мне, ибо с памятью моей творятся приливы и отливы, – разве я не обещал тебе кое-что в начале моего заключения?

– Я сделал то, о чем вы просили, – говорит мне медный. – Выполните свою часть сделки.

– Я говорю с тобой, начальник, а не со слугами своего брата.

– Я не помню, о чем вы говорили, заключенный. Я получаю много угроз.

– Лжец! Медные – пунктуальная раса, они никогда ничего не забывают. Вы копите факты, как белки копят орехи на зиму. Для такого дотошного маленького существа орехов никогда не бывает слишком много…

– Я помог вам, господин.

– Ах! Теперь ты говоришь «господин»…

– Если бы не я, вы до сих пор сидели бы в той дыре и сосали водоросли через трубку.

– Сосать через трубку… – Аполлоний улыбается. – Какая выразительная мысль.

Он гладит тюремщика по лицу. У того на лбу, вдоль линии роста поредевших волос, выступают капельки пота: Аполлоний внушает ему ужас.

– Тебе следовало бы с большей осторожностью выбирать слова, хлюпик. – Аполлоний подхватывает каплю пота со лба начальника тюрьмы и пробует его. – Как я и подозревал… ты на вкус как монеты.

– Он собирается убить его, – говорит мне Тракса по интеркому. Ее беспокойство будто просачивается наружу.

– И поделом этому обидчику собак, – бормочет Севро.

Черный стоит, прислонившись к дверному косяку. Голова его неподвижна, но взгляд мечется между нами, словно он знает, что мы говорим по закрытому каналу связи.

– Господин, он нужен нам живым, – сообщаю я.

– Зачем? – бесстрастно спрашивает Аполлоний.

«Затем, что он сохранит все происходящее в тайне, ты, дерьмовый психопат», – мысленно отвечаю я и начинаю вдохновенно лгать:

– У него в сердце встроен биометрический датчик. Если тюремщик умрет, здесь все будет перекрыто. А нам нужно уложиться в график, прежде чем системы дронов снова активируются. Скорее! Пора уходить отсюда.

Аполлоний подходит ко мне и изучает мою маску. Я жестом велю Траксе отойти.

– Как твое имя? – бросает он.

– Артуллий Винда.

– Я не знаю никакого Артуллия, – цедит Аполлоний. – Сними маску.

– Можно, я в него пальну? – Севро, как обычно, не терпится.

– Тогда нам придется тащить его на этом терранском антиграве, – возражает Александр.

– Я понесу это дерьмо, – предлагает Тракса.

– Он не должен был быть таким здоровенным, – бормочет Александр. – Предполагалось, что последние шесть лет этот паразит питался водорослями. А у него такой вид, будто он глотает коров целиком. Должно быть, набрал килограммов пятьдесят.

– Нет, я все-таки в него пальну, Жнец, – говорит Севро. – Он нас раскусил. И он извращенец.

– Не стреляй, – прошу я.

Я приближаюсь к Аполлонию. Его глаза почти напротив моего визора. Он немного ниже меня.

– Шесть лет – достаточный срок, чтобы новые люди заслужили свои метки, – рычу я сквозь маску. – Мне заплатили за твое тело, при условии, что оно сохранит функцию дыхания. И я доставлю его твоему брату. Мне без разницы, валяешься ты в отключке, пускаешь слюни или шатаешься тут, как чертов эльфик. Так что заткнись и одевайся. Или я сломаю тебе нос и отволоку тебя на место, как марсианскую собаку, какой ты и являешься.

Аполлоний не сводит с меня глаз как зачарованный, но через три удара сердца чары рассеиваются и звучит его приятный смех.

– Венерианец? – спрашивает он.

– Венерианец, – подтверждаю я.

– Ненавижу венерианцев. Ты Картий?

– Сауд.

Стоящая рядом со мной Тракса кладет руку на молот.

– Значит, ты переживешь сегодняшний день. – Аполлоний улыбается. – Как мне не хватало моих людей – даже вас, поедатели моллюсков. У золотых неповторимый стиль, правда?

Он принюхивается, с отвращением смотрит на черного, разворачивается и копается в подушках, пока не выуживает белое кимоно, расшитое пурпуром и золотом. Он завязывает на талии шелковый пояс и, наклонившись, целует розовых на прощание. Они не шевелятся – видимо, находятся под воздействием наркотика. Аполлоний берет свою скрипку и босиком возвращается к нам.

– Ну что, идем?

Начальника тюрьмы мы собираемся оставить здесь – он нам больше не нужен. Александр и Севро открывают дверь блока и выходят. За ними следуем мы с Траксой и Аполлонием. А потом Аполлоний бросается назад.

К тому моменту как я успеваю обернуться, он уже стоит рядом с начальником тюрьмы. Его огромные ладони стиснули голову низкорослого медного, пальцы исследуют ее контуры. Тот застыл в хватке золотого. Аполлоний смотрит на меня со скучающей наглостью собаки, срущей на ковер. Он прижимает пальцы к глазным яблокам медного, и тот кричит. Мышцы Аполлония напрягаются. На руках проступают жилы. Прежде чем я успеваю кинуться к этим двоим и растащить их, раздается сочное хлюпанье. Проткнутые глазные яблоки начальника тюрьмы взрываются в глазницах, и кровь брызжет Аполлонию на лицо. Александр давится рвотой. Аполлоний отпускает начальника тюрьмы – тот падает на пол – и блаженно смотрит на меня. Медный вопит, схватившись за лицо. Золотой облизывает окровавленный большой палец.

– В точности вкус монет.

Я в смятении смотрю на корчащегося начальника тюрьмы.

– Севро, стреляй.

Мимо моего плеча с шипением проносится очередь дротиков. Два из них попадают Аполлонию в лицо. Он хохочет и вытаскивает их из щеки. Севро и Александр стреляют снова, и Аполлоний бьет по дротикам рукой; они вонзаются в мясо. Аполлоний молча бросается на Севро, как довольный окровавленный бизон. Я чуть наклоняюсь и обрушиваюсь на него сбоку; врезаюсь ему прямо под ребра, затем отрываю его от пола, сцепив руки под коленями. Мы падаем на ковры. Аполлоний лучше владеет борьбой, чем я, и его огромная сила захватывает меня врасплох. Он обвивается вокруг меня, как анаконда; в результате я оказываюсь на четвереньках. Мой затылок упирается Аполлонию в грудь, а тот встает, оттолкнувшись от земли ногами, сгибает мою шею, стараясь деформировать мой спинной мозг. Костяшки его больших пальцев вдавливаются в мой кадык. Я задыхаюсь, не в силах сделать вдох, но вцепляюсь в лицо противника, засовываю большой палец ему в ноздрю и пытаюсь протолкнуть его в носовую полость. Его хватка не ослабевает. Тут на сцене появляется охранник-черный. Он бьет Аполлония кальяном по голове, и мне удается вырваться. Золотой успевает сдернуть с меня маску, и она остается у него в руках, когда он валится на ковер, а я встаю над ним, запыхавшийся и багровый.

Глядя на мое лицо, Аполлоний снова начинает смеяться; из его глотки вырывается сперва хриплый хохот, потом медленное пьяное мычание, и яд наконец берет верх над его организмом. Он валяется на полу, раскинув руки, покрытый темной кровью, словно какой-то злобный древний кальмар. Подбежавший Севро бьет его кулаком в висок – скорее для надежности, – и глаза Аполлония закатываются под тяжелые веки, когда он погружается в темноту.

– Спасибо, – говорю я черному, с трудом переводя дыхание.

Тот впивается взглядом в мое лицо, понимая теперь, кто я такой. Изумленно пожимает плечами и оглядывается на начальника тюрьмы. На мгновение мне кажется, что он собирается отомстить и размозжить череп медному. Но вместо этого черный лишь бросает кальян на пол.

– Черт побери! – рявкает Севро. – Начальник?

Тракса подходит к медному.

– Без сознания, на его счастье.

– Коррумпированный, а теперь слепой, – бурчу я. – Что-то мне подсказывает, что у него есть деньги на новую пару глаз.

– Златовласка, ты в порядке? – спрашивает Севро.

Александр стоит у двери, сгорбившись. Он пошатывается, потом резко наклоняется и успевает сдернуть маску, прежде чем его начинает тошнить.

Севро отпрыгивает:

– Идиот!

– Извини, – шепчет побледневший Александр и снова натягивает маску, стараясь не смотреть на изувеченного начальника тюрьмы.

– Минотавр, поверженный кальяном. – Севро пинает кальян и хлопает черного по плечу. – Превратности судьбы. Похоже, нашей сделке с начальником тюрьмы конец.

– Почему? Слепой он или нет, но пусть только попробует сообщить республике о происшедшем – и его мигом упекут пожизненно. Что-то мне подсказывает: этот тип будет держать язык за зубами.

– Рискованно, черт возьми… – размышляет вслух Севро. – Подчиненные могут обойти его.

– Думаешь, они не в доле? Если сомневаешься, учитывай собственные интересы. Бери Траксу и Александра и возвращайтесь на уровень «омега» – поможете Крошке и Клоуну переправить других заключенных. А мы с Траксой доставим этот кусок дерьма в батискаф. Идем.

Севро притормаживает, мрачно глядя на Аполлония.

– Ну и дерьмо… – бормочет он так тихо, что слышу только я.

– Скажи мне что-нибудь такое, чего я не знаю.

– Я выиграл: шесть – три. Придет время, и я убью этого козла. – Затем Севро кивком указывает на черного. – Что будем делать с… Эй! Как тебя зовут?

Черный смотрит на него с раздражением и опять показывает на свой рот.

– А, без разницы. Он все равно немой. – Севро оглядывается на меня. – Но он видел твое лицо.

Черный терпеливо ждет, пока я меряю его взглядом.

– Хочешь прокатиться?