23. Лирия. Лисья смотрительница

– Черт побери! – ругаюсь я и отдергиваю руку от куста роз.

Там, где меня уколол шип, выступила бусинка крови. Я слизываю ее, забираюсь поглубже в кусты, стараясь ставить ноги пошире, чтобы не потерять равновесие при низкой гравитации, и сгребаю лисье дерьмо совочком. Тело все еще не приспособилось к собственной легкости. На этот раз я добираюсь до помета, прихватив заодно комок земли, и наконец вываливаю отходы в синий пластиковый контейнер, который доктор Лиаго дал мне для сбора образцов. С тех пор как мы прибыли на Луну на прошлой неделе, Софокл безумствует: он шипит, как ящик со змеями, и готов выскочить из собственной шкуры, лишь бы изловить и съесть хоть одну из милых птичек пахельбелей, обитающих в садах цитадели.

Он прекрасно вел себя на обратном пути с Марса. За это время благодаря Каваксу мы с лисом свели короткое знакомство, а пожилая и грозная Бетулия, командующая армией слуг дома Телеманусов, успела разъяснить мне мои обязанности. Бо́льшую часть времени Софокл носился по кораблю вместе с Лиамом и со мной, порой послушно сопровождал Кавакса или сворачивался клубком в хозяйской каюте, а теперь его приходится выводить на привязи, от греха подальше. Стоит ему учуять розовую птичку, как он, едва не вывихивая мою руку, рвется к деревьям и в бессильной ярости царапает стволы, оставляя глубокие борозды.

Доктор Лиаго, личный врач Телеманусов, лечащий и лис, и людей, не может понять, что творится с этим зверем. И в результате мне приходится трижды в день собирать образцы лисьего дерьма. Неприятно, но по сравнению с влажным и жарким адом лагеря номер 121 жизнь вовсе не плоха. Мне платят хорошее жалованье, кормят три раза в день, выдали четыре комплекта форменной одежды, и сплю я в комнате с климат-контролем. Здесь нет никаких комаров, и не страшно гулять по территории в поздний час в темном цикле. Почти каждый вечер я выхожу посмотреть на звезды и наблюдаю, как садятся и взлетают корабли, – к северо-западу отсюда, на вершине Палатинского холма находятся посадочные площадки цитадели Света. Насколько помню, в последний раз я испытывала такое чувство безопасности, когда сидела между папой и мамой на празднике вручения лавров и любовалась, как мой брат Энгус танцует с девушками, а Даган сердито сверкает глазами.

Кавакс был добр к Лиаму так же, как и ко мне. Он отправил мальчика в школу цитадели, чтобы тот занимался вместе с детьми других сотрудников. Ученики живут неподалеку от северной стены, в общежитиях, расположенных в небольшом кипарисовом лесу. Школа находится внутри стен цитадели, но в двенадцати километрах севернее поместья Телеманусов, так что я лишь трижды в неделю добираюсь туда на трамвае, чтобы повидаться с Лиамом. Остаюсь там до самого вечера, пока ученики не ложатся спать. И когда начинаю прощаться с Лиамом, он, по обыкновению, вцепляется в меня, не желая отпускать. Это каждый раз разбивает мне сердце. Он говорит, что другие дети добрые. Однако, кроме него, здесь почти нет алых.

– Ладно, зверушка, время истекло. Пора в дом, – говорю я, выбираясь из куста. – Софокл!

Лис исчез. Я осматриваю сикоморы и кусты бузины. Он снова сорвался с поводка и убежал куда-то в сторону озера Августина. Его и след простыл.

Черт побери, если он снова убьет пахельбеля, мне придется иметь дело с Бетулией!

В поисках лиса я иду по гравийной дорожке, вьющейся сквозь Эсквилинские сады. Они раскинулись у подножия одноименных холмов, где внутри цитадели расположены ухоженные поместья знатных золотых семейств. Теперь там обитают самые могущественные сторонники правительницы – прежде всего, это дома Аркосов и Телеманусов.

У подножия холмов, в тиши, среди зарослей роз, затерялись уютные уголки с маленькими прудами и ручьями. Этот пейзаж похож на иллюстрированный сборник историй о Долине. Но в этом саду есть и глубокие тени, а мужчины и женщины, прогуливающиеся здесь, – разрушители империи.

В Гиперионе сейчас ранняя осень – куда более мягкое время года, чем изматывающее лето Беотийских равнин. Когда ранним утром капельки росы оседают на металлических дверях по всему городу, я сразу вспоминаю тоннели Лагалоса. Тебе бы это понравилось, Тиран, – смотреть, как туман ложится на стены и скрывает Палатинские шпили. Совсем как в одной из твоих книжек.

Нет. Не надо об этом. Хватит думать о них. Я прикусываю щеку изнутри, пока во рту не появляется вкус крови, чтобы выбраться из зыбучих песков памяти. Сейчас утро. Маленький датапад у меня на запястье показывает семь тридцать два утра по земному стандарту, шестнадцатый день светлого месяца октября. Шестьдесят градусов по Фаренгейту, облачно, после обеда возможен дождь. В шахтах, не говоря уже о лагере, у меня не было ничего, подобного этому датападу. Иногда я лежу на кровати и смотрю на медленно вращающуюся голограмму Марса, пока не погружаюсь в сон, и порой виновато размышляю, не должна ли я скучать по нему. Но я не скучаю. Разве что по Лагалосу.

Никак не приспособиться к здешней низкой гравитации. Она ограничивает свободу передвижения. Было гораздо комфортнее даже во время трехнедельного путешествия с Марса. Я почувствовала это в тот момент, когда вышла из челнока, доставившего нас с орбиты, и на первом же шагу вниз по трапу промахнулась мимо ступени. Низкая гравитация не сочетается с маниакальным темпом кораблей в синем небе, с постоянным потоком важных людей или важных задач. Но хуже всего – это здешние правила поведения и пересуды других слуг.

Я думала, Кавакс забудет про меня, как только я поднимусь на борт его корабля. Но вместо этого он проникся ко мне искренней симпатией, черт знает почему. Он приглашал меня завтракать с ним каждый день и сперва обучал меня тонкостям диеты Софокла и ухода за ним. Но эти уроки были позабыты, когда он дал мне книгу с колыбельными, которые требовалось петь Софоклу перед сном. Мне пришлось признаться, что я не могу прочесть больше половины слов. Кавакс уставился на меня так, словно увидел чудовище с тринадцатью головами.

– Так не пойдет! – взревел он. – Ни за что! Истории – это богатство человечества! Моя жена мне не простит, если я не дам тебе ключ к этим сокровищам.

Он учил меня читать и понимать прочитанное каждый день после завтрака у себя в каюте. Но занятия были заброшены, после того как однажды в каюту влетела Ксана. Она была в панике. Позднее я узнала, что до нее дошли тревожные вести: Жнец был снят сенатом с должности, убил капитана стражей и исчез с Луны.

Полное дерьмо.

От этой новости Луна превратилась в сумасшедший дом. В день нашего возвращения бульвары были забиты протестующими. Толпы из сотен тысяч людей шли, словно волна киммерийских муравьев, требуя ареста Жнеца и импичмента правительницы. Но с ними схлестнулись поклонники Жнеца. Стражам пришлось разнимать сцепившихся при помощи тепловых лучей и газа.

Приятно было узнать, что не я одна утратила веру в правительницу.

– Софокл! – снова зову я, шагая по узкой дорожке из гравия мимо нижней границы другого поместья. – Софокл, ты где?

Я чувствую, что за мной наблюдают. Снова он затеял игру. Я пригибаюсь и ныряю с дорожки в просвет между двумя платанами, чтобы осмотреть берег озера. На берег с воды настороженно поглядывает черный лебедь. Вот он! Из-за дерева выглядывает пушистый рыжий хвост и покачивается на ветру.

Я крадусь вперед, стараясь, чтобы ни одна веточка не хрустнула под моими новыми ботинками. Тихо, осторожно. Хвост возбужденно шевелится. Я стремительно огибаю дерево, и Софокл налетает на меня шквалом рыжего меха. Я со смехом позволяю ему повалить себя на землю, и он лижет мне уши, пока я не одолеваю его. Холодный нос лиса тычется мне в шею. Я снова пристегиваю поводок к ошейнику.

Потом я слышу за деревьями какой-то странный треск. Иду на звук. На маленькой полянке страж-серый, смахивающий на бетонный блок, разговаривает с худощавым медным со знакомым лицом. Хоть я и притаилась в каких-нибудь двадцати метрах от них, мне не слышно ни единого слова. Это похоже на магию. Серый тычет пальцем в грудь медного, словно бранит его. Медный смотрит в мою сторону.

Я бросаюсь обратно к деревьям, волоча Софокла за поводок. Что бы там ни происходило, это не мое дело. Я тащу Софокла по тропинке обратно в поместье Телеманусов. Добравшись до боковой калитки, влетаю в нее и, наткнувшись на кого-то, чуть не падаю. Меня изучают узкие холодные глаза. Передо мной стоит женщина, чье лицо напоминает кору дерева. Она серая и сложена крепче, чем любой мужчина в Лагалосе. Я уже видела ее дважды – она всегда помалкивает и держится в тени. Слуги говорят, что она из упырей, а прежде принадлежала к Сынам Ареса. Она прощупывает меня взглядом и словно сканирует мои зрачки. От близкого соседства с чертовой серой у меня по позвоночнику пробегает холодок. Я чувствую себя так, словно вернулась обратно в шахту, и бормочу извинения. Женщина обходит меня и шагает вниз по склону. Кажется, что я будто уменьшилась вдвое. Тяну Софокла за поводок и вхожу в поместье.

Я нахожу Лиаго у его ботанического стола; он согнулся, словно длинный побег плюща. Лиаго – старый желтый. Сколько ему – лет семьдесят? За пределами шахт люди стареют медленнее. Они используют кремы для лица. Инъекции. Лазерную терапию. Некоторые выглядят просто ненормально. В шахтах гордятся своим возрастом. У тебя седые волосы? Отлично, черт побери! Ты явно смекалист. Есть чем гордиться.

Лиаго, похоже, совершенно согласен с моим народом. На его лице больше морщин, чем было у моего отца на костяшках пальцев. Сплошь расщелины, и борозды, и кустики клочковатых волос на щеках – все как положено. У него вытянутый подбородок, а макушку венчают седые пряди, напоминающие перья. Ловкие пальцы ощупывают основание стройного ярко-оранжевого цветка. Лиаго не слышит воя чайника на маленькой электрической плитке.

– Доктор Лиаго!

– Лирия! – Он резко оборачивается. Странное техническое приспособление, закрепленное на голове прозрачной пластиковой лентой, закрывает его правый глаз, уморительно увеличивая зрачок. – Юпитер всевышний, ты напугала меня до полусмерти! Зачем так подкрадываться!

– Вовсе я не подкрадываюсь. Вы просто глухой, как камень.

– Что-что? – Доктор не ждет ответа. – Вы, молодые, легки на ногу. – Он окидывает меня взглядом с ног до головы. – Но это ненадолго. Ты выглядишь все более пухленькой с каждым днем. – Он переходит на раздражающий заговорщический тон. – Нашла ключ от кладовок, а?

– Слуги говорят, что вы чокнутый, как мешок с котами, – бормочу я еле слышно. – И что ваша голова завидует вашим ушам, потому что они украли все ее волосы.

– Что-что?

– Я спросила: может, вам чая налить? – умильно говорю я.

– Чая? – Его глаза расширяются. – Да. Я собирался его выпить. Видишь ли, я люблю пить его очень горячим. И себе тоже налей. Это мой любимый зеленый чай из Ксанта-Дорсы. С Марса, как и мы. Ты же любишь чай?

– Я пила чай с вами четыре раза.

– В самом деле? Ну да, конечно. Это было испытание. – Доктор проницательно смотрит на меня, но я готова поспорить на пару хороших ботинок, что он размышляет, какой джем ему намазать на утренний тост.

– Сегодня не могу составить вам компанию, – вздыхаю я. – Бетулия меня выпорет. У меня есть дополнительные обязанности.

– Чушь! Она тебя совсем загоняла. Удели мне минутку. – Доктор подмигивает. – Она питает слабость к старому Лиаго. Я могу даже избежать наказания за убийство.

На самом-то деле все наоборот. Это Лиаго без ума от старой розовой, как влюбленный бурильщик, и посылает ей цветы, созданные специально для нее. На тебя бы это подействовало, Ава. Личные цветы. Я отпускаю Софокла с поводка, чтобы он освоился, обнюхал пол, и подаю Лиаго чай. Мимоходом любуюсь своим отражением в сверкающей серебристой поверхности одной из медицинских машин. Мои щеки действительно округлились. Вообще-то, неплохо.

– Что это? – спрашиваю я, указывая на цветок, над которым склонился Лиаго.

У растения пепельно-белый тонкий стебель. Бутоны в форме танцующих людей окрашены в темно-фиолетовый цвет.

Доктор с любовью смотрит на цветок:

– Это? О дорогая девочка, это моя гордость и радость. Мне потребовалось тринадцать лет, чтобы усовершенствовать гибкое изящество ее генетического кода. Да что там, вся жизнь отдана этим исследованиям. Вот почему моя оранжерея в Зефирии завалена ранними вариантами. Это память о женщине, которую я когда-то знал.

Я наклоняю голову и приближаюсь к растению.

– Она чудесна.

– Она ядовита, – говорит доктор. Я не отшатываюсь, и он улыбается мне. – Я создал ее так, чтобы она улавливала кинетические реверберации в воздухе. Попробуй прикоснуться к ней осторожно.

– Насколько она ядовита? Я могу заболеть? Или покроюсь сыпью?

– Сыпью? Ха! Смерть – вот ее расправа. – (Теперь я вздрагиваю.) – Ты не доверяешь старому Лиаго?

– Мое доверие не превышает расстояния, на которое я могла бы вас отбросить.

– Что-что?

– Сперва вы, док.

Лиаго очень осторожно, одним пальцем касается стебля. Бледный мясистый наружный слой переливается от индиго до темно-фиолетового. Растение выгибается под его рукой, словно кошка, которую чешут за ухом. Софокл наблюдает за этим с пола, склонив голову набок.

– Она призывает к мягкости, – говорит Лиаго. – А вот если резко ее схватить…

Он берет из остатков своего завтрака кусок ненарезанного огурца и тыкает им в растение. Из основания бутонов-танцовщиц выскакивают маленькие шипы, и огурец начинает съеживаться и чернеть, наполняя комнату гнилостным смрадом. Софокл пятится.

– Смерть клеток! – провозглашает доктор.

Я смеюсь с искренним восхищением:

– Здорово! Как вы ее назвали?

– Нюксакаллис.

– Это латынь? – вздыхаю я.

– Название означает «ночная лилия».

Он погружается в свои мысли. Я бы спросила его, кто эта женщина, но распознаю боль на его лице. Может, поэтому я так и люблю старого нетопыря. Он единственный во всем поместье Телеманусов, кто не прячет своей печали, поселившейся в глазах. Все остальные играют в игры.

– Так ты принесла мне очередной образец? – спрашивает доктор мгновение спустя. – Давай посмотрим.

Он открывает пластиковый контейнер и с удовлетворенным видом глубоко вдыхает запах экскрементов, потом выскальзывает из теплицы к маленькой серебристой машине в его лаборатории. Я следую за ним. После того как образец помещен внутрь, на маленьком голографическом проекторе отображаются числа и символы.

– Что это? – спрашиваю я.

– Это? – Лиаго в замешательстве. – Ну конечно, любопытная кошка, откуда тебе знать? Это химические условные сокращения. Скатол, сероводород, меркаптан и так далее. Это углерод. То, что было, есть и будет в каждом живом существе. Во мне. В тебе. В ночной лилии. – Он наблюдает, как я усваиваю эту идею. – Знаешь, что мне в тебе нравится, Лирия?

Я хмурюсь, оттого что он смотрит на меня с жалостью. Та же жалость отражается в глазах других слуг. Вот что привело меня к изоляции. Они жалеют девчонку из Лагалоса, у которой плохие манеры и плохая стрижка, сироту, оставшуюся без родных. Я никогда не чувствовала себя более одинокой, чем здесь, в окружении множества людей. Более чужой.

– Вообще-то, нет, – бормочу я.

– В каком смысле «вообще-то, нет»? – ошеломленно восклицает он. – Так ты думаешь о себе?

– Я имела в виду, что никто не разговаривал со мной так, как вы, кроме лорда Кавакса и некоторых докеров. Все остальные говорили всякий шлак у меня за спиной, но слишком боялись сказать то же самое в лицо, потому что не хотели отведать тумака.

Лиаго прищелкивает языком, думая, что он-то другой, но в определенном смысле он такой же. Я вижу, как он смотрит на меня, когда я вхожу или ухожу. Так, будто я вот-вот разрыдаюсь.

– Эти бесцеремонные щенки! – Он грозит пальцем над чашкой чая. – Ты настоящая марсианка. Знаю, о чем говорю, ведь я слишком долго торчал на этом спутнике. Десять лет; может, чуть меньше или больше. Все наглецы. Все задирают нос. Готов поспорить, что́ видит в тебе лорд Кавакс. Дыхание дома. Это и мне нравится. Так что не переживай, если другие сразу не проявили добрых чувств к тебе. Это из-за того, что они не подозревают, какими убогими существами стали… – Он кладет руку мне на плечо, будто я нуждаюсь в отцовском совете. – Тебе так много пришлось пережить, что последнее, о чем тебе стоит беспокоиться, – это о популярности.

Я отшатываюсь. Пусть засунет свой совет себе в выхлопную трубу бурильного агрегата! Но прежде чем я успеваю это сказать, Софокл с ужасным рычанием вылетает из-под стола. Я чуть не обделываюсь. Лис вскакивает на другой стол, сшибая мензурки и пробирки – они падают на пол и разбиваются, – и рвется к открытому окну, где сидит маленький пахельбель. Птичка насмешливо чирикает и улетает. Софокл врезается в стену и съезжает по ней.

– Прочь! – кричит Лиаго, в ужасе глядя на разбитое оборудование. – Уведи его отсюда! И не приводи больше, пока я не выясню, отчего он повредился в рассудке!

Вечером того же дня я оставляю Софокла с Каваксом и забираю немного вкусняшек и шампунь с огромного склада, снабжающего продуктами большую часть цитадели. У меня есть несколько минут, чтобы выкурить по сигаретке с алыми, работающими на погрузчиках и в складских помещениях. Все они марсиане, поскольку Телеманусы и Августусы нанимают работников исключительно дома. Из соображений безопасности. Большинство мужчин и женщин постарше приняты в штат еще до восстания.

– Есть ли шанс выяснить, что такое с Софоклом? – спрашивает один из алых. – Я слышал, он свихнулся.

– Ты бы тоже свихнулся, если бы тебя клонировали двадцать с лишним раз, – говорит женщина по имени Гарла, выдыхая сигаретный дым.

– Клонировали? – переспрашиваю я.

– Ну да, – кивает Гарла. – Тебе что, никто не сказал? В доме Телеманусов был всего один-единственный лис. Софоклу семьсот лет. Это его двадцать первая жизнь. Он вроде меня. Четырнадцать поколений прислуживали лису. – Свесив кривые ноги, Гарла сидит на ящике с кофе, доставленным, судя по маркировке, с Марса. Она вытаскивает из-под рубашки цепочку, висящую на шее. – Кангакс, отец нашего сюзерена, дал это моему папе. – Гарла показывает мне фигурку. Остальные алые закатывают глаза. Это чудище, отлитое из золота. – Одна из этих диких искусственных тварей – грифон. Кангакс назначил цену за голову грифона, терроризировавшего зефирские земли, и мой отец, обычный докер, как и я, пошел в горы и застрелил тварь из длинноствольного скорчера.

Я хочу прикоснуться к грифону, но Гарла отдергивает руку и засовывает его за пазуху.

– Так он получил награду? – спрашиваю я.

Мне легко с этими людьми – с их прямотой, с грязью под ногтями. Какие-то из акцентов, которые я слышу здесь, вполне сгодились бы для Лагалоса.

– Угу. Выкупил свой контракт и все проиграл за год.

Один из алых смеется:

– Сделался заносчивым и наглым. Забыл, что он ржавый.

– Заткни свою чертову пасть! – рявкает Гарла. – И не смей произносить это слово при мне, понял? «Ржавый»! – Она сплевывает. – Это рабское слово. – Она понижает голос и пожимает плечами. – Папа любил азартные игры. Но Кангакс нанял его снова. Никаких обид. Он был хорошим человеком. И Кавакс тоже хороший. – (Остальные кивают.) – И даже если мы просто таскаем ящики и убираем дерьмо, наша работа – защищать его здесь, в этом чертовом гадючьем гнезде. Такова наша общая задача. Помни об этом.