Как только я окончила начальную школу, я перестала ходить на занятия по плаванию на материке. Я знала, что, поступив в среднюю школу Содэшима, смогу просто вступить в школьную команду по плаванию. Так я и сделала. Мне не потребовалось много времени, чтобы влиться в коллектив — возможно, потому, что большинство ребят уже слышали о моих сумасшедших результатах в бассейне, когда я ещё училась в начальной школе. Казалось, что все взгляды были прикованы ко мне. Ученики восьмых и девятых классов возлагали на меня большие надежды, то же самое можно было сказать о тренерах, а мои ровесники смотрели на меня так, будто я была непобедимой.

Участие в соревнованиях помогло мне развить свои навыки гораздо больше, чем я могла надеяться. Единственный серьёзный минус заключался в том, что теперь мне приходилось задерживаться на тренировках допоздна каждый день, а значит, у меня оставалось гораздо меньше времени, чтобы проводить его с Канаэ после школы. Честно говоря, единственная причина, по которой нам вообще удавалось хоть немного побыть вместе, заключалась в том, что он оставался в библиотеке и ждал, пока я закончу. Как только тренировка подходила к концу, я быстрее всех переодевалась обратно в школьную форму и мчалась в библиотеку, где меня уже ждал Канаэ. Обычно было уже так поздно, что мы шли прямо домой, но иногда могли заглянуть в небольшую лавку сладостей по дороге.

Я помню, как в один из таких дней мы сидели рядом на скамейке прямо перед магазином, потягивая свои бутылочки "Черио". Солнце уже садилось, его последние горячие лучи с запада мягко согревали мою правую щёку.

— Слушай, почему газировка всегда вкуснее в стеклянной бутылке? — задумчиво произнесла я, примерно на середине своей дынной газировки.

— Что, ты разве не знала? — ответил он. — Это потому, что углекислый газ вступает в реакцию с молекулами стекла, что активирует вкусовые рецепторы. Все об этом знают.

— Подожди, серьёзно? То есть, получается, что я чувствую вкус не самой газировки, а стекла? Обалдеть!

— Вау, какая же ты доверчивая. Я это только что придумал.

— А… То есть ты просто подшутил надо мной. Поняла, — сказала я и снова поднесла бутылку к губам, делая ещё один глоток. Мой голос глухо отразился в стекле. Затем я повернулась к Канаэ и увидела, что его, похоже, не устроила моя реакция.

— Ты вообще редко злишься, да, Акари?

— Я?

— Ну да, почти никогда. Большинство людей хотя бы немного раздражаются, когда их разыгрывают. Когда ты в последний раз по-настоящему злилась? Ты вообще помнишь?

Я задумалась, но не смогла вспомнить ни одного недавнего случая. Я могла припомнить множество ситуаций, когда, наверное, стоило бы разозлиться, но я относилась к тем людям, которые скорее загрустят и начнут жалеть себя, чем выйдут из себя.

— Да, похоже, я вообще почти не злюсь, — сказала я. — Не люблю конфликты…

— Ну, тебе, наверное, стоит поработать над этим. Люди не будут воспринимать тебя всерьёз, если ты никогда не умеешь поставить их на место. Сейчас, может, это не проблема, но когда ты перейдёшь в восьмой класс, тебе нужно будет уметь показывать свой авторитет перед новыми семиклассниками, — заявил Канаэ, кивая, словно соглашаясь сам с собой. — О, придумал! Почему бы тебе не попробовать разозлиться на меня, просто ради эксперимента?

— Что, типа, накричать на тебя? Ни за что. Я не хочу этого делать.

— Да ладно тебе! Считай, что это тренировка! Давай, покажи мне свой худший вариант, — сказал он, полностью разворачиваясь ко мне и явно предвкушая представление.

Мне всё это совершенно не нравилось, но я решила хотя бы попытаться. Я набрала воздуха в грудь и повысила голос:

— Э-э… эй, ты…!

Прошла секунда, после чего Канаэ фыркнул от смеха.

— Ну да, конечно. Ладно, допустим, сойдёт, — усмехнулся он.

— Вау, вот это грубо. Всё, больше я для тебя ничего делать не буду…

Моё лицо покраснело от смущения — пробовать что-то новое было неловко, но мне не было неприятно. И пока Канаэ смеялся, я знала, что всё в порядке. Это была одна из причин, почему я так дорожила даже такими мелкими, повседневными моментами. Как фотографии в альбоме, я хранила в памяти каждое воспоминание, связанное с ним.

После нескольких месяцев в средней школе я начала замечать изменения в нашем классе. Ученики разделились на два чётких лагеря: те, кто хорошо ладил со спортом и обществом, и те, кто не умел ни того, ни другого. Между этими группами образовалась огромная пропасть — от того, к какой ты принадлежал, зависело, с кем ты можешь обедать и с кем можно разговаривать во время перемен.

Хотя у меня не было особых талантов, кроме плавания, меня силой затянули в «популярную» группу просто из-за социального давления. В результате большую часть времени я проводила в окружении девушек, которые вечно собирались вокруг моего стола. Я отлично помню, как из-за этого вечно чувствовала себя не в своей тарелке. Главная причина была в том, что у меня почти не оставалось шансов поговорить с Канаэ, как бы сильно мне этого ни хотелось. Он ведь был в «непопулярной» группе.

Сейчас это звучит глупо и мелочно, но в том возрасте всё действительно напоминало борьбу за популярность. Если бы я отвернулась от «крутых» ради разговора с Канаэ, это было бы равносильно социальному самоубийству.

Конечно, после тренировок я всё равно шла домой вместе с ним. Это не изменилось. Но мне хотелось большего. Я хотела, чтобы всё было иначе, но у меня не хватало смелости вырваться из тех рамок, которые нам навязали. Из-за этого я не решалась изменить и наш с Канаэ статус-кво.

Возможно, именно это и стало причиной того, что он в итоге пошёл по другому пути. Именно в этот момент между нами начала образовываться трещина.

Однажды, осенью нашего восьмого класса, я вошла в класс и увидела, что кто-то — или даже целая группа людей — исписали всю доску оскорблениями в адрес Канаэ. Его имя было выведено огромными буквами в центре, а вокруг — мерзкие надписи вроде «Неудачник», «Все тебя ненавидят» и даже «Убей себя».

— Чего… Кто это сделал…? — пробормотала я в шоке, застыла у доски с открытым ртом.

В этот момент в класс зашёл Канаэ. Он молча подошёл к доске и начал стирать все эти каракули. Я бросилась ему помогать, но он почти закричал на меня:

— Не надо. Я сам.

В его голосе слышался настоящий смысл этих слов: «Оставь меня в покое».

Я застыла на месте. Он никогда так со мной не говорил. До этого дня я даже не догадывалась, что мальчишки-хулиганы из нашего класса взяли Канаэ на прицел. Позже я спросила об этом одну из подруг, и она рассказала, что всё началось после того, как он вступился за другого мальчика, которого они задирали. Это было так похоже на Канаэ…

Но всё не ограничилось только злыми надписями на доске. Они начали прятать его обувь и учебники, а ещё сумели убедить большую часть класса полностью его игнорировать. Сначала он был в ярости, но со временем просто перестал реагировать и смирился. Казалось, будто что-то внутри него сломалось, погасло.

А я… я только наблюдала со стороны. Если бы я вступилась за него, они бы сделали меня своей следующей мишенью — точно так же, как переключились на Канаэ после того, как он защитил другого мальчика. К тому же… я боялась, что вмешательство заденет его гордость.

Меня разрывало от бессилия, но я всё-таки рассказала о происходящем нашему классному руководителю. Мне пообещали, что школа разберётся с этим. Конечно же, ничего не изменилось.

Мне оставалось только делать вид, что я не замечаю, как моего лучшего друга преследуют и унижают день за днём. Вот такая я «подруга». Единственное, что я могла для него сделать, — это оставаться жизнерадостной, когда мы шли домой после школы. Хоть что-то хорошее в его дне должно было быть.

Зима наступила быстро, но ничего не изменилось.

Тренировки по плаванию не прекращались и в холодное время года. Раз в неделю нас возили на материк, где мы занимались в крытом бассейне, а в остальные дни мы просто делали упражнения и отрабатывали технику. День за днём, до полного изнеможения. К тому моменту, как тренировка заканчивалась, на улице уже давно сгущалась темнота.

Канаэ ждал меня в библиотеке, невзирая на поздний час. Мы шли домой вместе сквозь зимний холод. Как бы я ни уставала, я всегда старалась быть бодрой и болтливой — ради него.

— О, слушай! Я тут на днях прочитала одну мангу, и она просто офигенная, — взахлёб рассказывала я.

— Ага, — кивнул он.

— Она вроде как про постапокалипсис, но с таким… тонким налётом научной фантастики, понимаешь? В общем, там одна девушка отправляется в путешествие через погибший мир, и, боже, я вообще не была готова к такому удару под дых в конце!

Я подождала ответа, но Канаэ молчал, поэтому продолжила:

— А ещё в послесловии автор написал, что история основана на любительском комиксе, который она нарисовала ещё в школе! Представляешь? В таком юном возрасте уже такой талант! Мне нравится, что женщин-мангак становится всё больше и больше—

— Эй, Акари? — вдруг перебил меня Канаэ, остановившись прямо посреди тротуара.

— А? Что такое? — я тоже остановилась и повернулась к нему.

— Ты уверена, что не переусердствуешь? Такое ощущение, будто ты слишком сильно стараешься.

Словно пуля в грудь.

Зачем он это сказал? Неужели так заметно, что я себя выматываю? Я с трудом подавила желание расспросить его об этом и вместо этого просто отшутилась:

— О чём ты вообще? Я вовсе не напрягаюсь.

— …Ну ладно. Извини, что додумываю за тебя. Пошли домой, — сказал он и снова зашагал по тротуару.

Я осталась стоять в темноте, наблюдая, как его одинокая фигура медленно отдаляется. Затем сорвалась с места и догнала его лёгким бегом.

Физически мы по-прежнему шли рядом.

Но я всё сильнее ощущала, что расстояние между нашими сердцами становилось непреодолимым.

Казалось, что настоящий Канаэ уже давно ушёл куда-то далеко-далеко.

В место, куда я больше не могла дотянуться.

Прошло несколько недель.

Однажды, во время обеденного перерыва, я спокойно ела свой обед, когда одна из девочек, которые всегда сидели вокруг моего стола, задала мне весьма наводящий вопрос:

— Так скажи нам, Акари, ты и Фунами… ну, типа, встречаетесь, или как?

— Ч-что?! Н-нет, мы не встречаемся! — выпалила я в категорическом отрицании.

И только после того, как слова сорвались с моих губ, я осознала свою ошибку. В панике, молясь, чтобы Канаэ не слышал этого, я бросила на его стол быстрый взгляд — но его там не было. Стараясь выглядеть как можно более непринуждённо, я оглядела весь класс и, к своему облегчению, нигде его не нашла. Позволив себе тихий вздох облегчения, я вновь повернулась к девочкам.

— Правда? — переспросила она с хитрой улыбкой. — Но вы же каждый день вместе домой уходите, разве нет?

— Ну… да, но это же не значит, что он мой парень!

— Хотя, знаешь, у тебя довольно… своеобразный вкус, Акари. Что ты вообще в нём нашла?

Я уже тогда понимала, что улыбки бывают разными. Улыбки радости, улыбки облегчения… Иногда люди улыбаются просто для того, чтобы показать другому, что не представляют угрозы. Но эту ухмылку я узнала сразу. Это был насмешливый оскал человека, которому забавно смотреть, как ты ёрзаешь.

— Давай, скажи нам честно, — подначила она. — Вы уже целовались? Или, может, даже дальше зашли?

Моё лицо вспыхнуло.

Разумеется, я тоже иногда думала о подобных вещах. Но сам факт, что она подняла эту тему с такой непринуждённостью, словно мы с Канаэ были марионетками в её личном спектакле… Меня затопила ярость. Как она смеет плевать на нашу дружбу?

Я сжала палочки для еды, но внешне не выдала себя. Мне не хотелось устраивать сцену, поэтому я просто холодно, но твёрдо произнесла:

— Я и Канаэ-кун? Ни за что. Мы просто друзья. Вообще никаких чувств, поверь.*

Как только я закончила говорить, за спиной послышались шаги.

Резиновая подошва комнатных тапочек заскрипела о линолеум, и сердце у меня ухнуло вниз.

Я медленно повернулась и увидела Канаэ. Он стоял прямо позади меня.

Я оцепенела. Когда он вернулся в класс? Сколько он слышал?

Он явно чувствовал себя неловко — сразу же отвёл взгляд и потер затылок. Затем, спустя короткую паузу, он заговорил.

— Ага, вы всё правильно поняли. Мы просто друзья. Не заблуждайтесь.

С этими словами он направился к своему столу и сел, даже не взглянув на меня.

Девочка фыркнула:

— Как скууучно.

Потеряв к нам интерес, она спокойно вернулась к еде.

Я тоже подняла палочки, но… еда, которую я отправляла в рот, казалась безвкусной.

Когда уроки закончились, а я отзанималась на тренировке, настало время идти домой.

Мы с Канаэ шли бок о бок, как обычно. И как обычно, я болтала — о каких-то незначительных вещах, об учёбе, о погоде, чём угодно.

Но разговор в тот день был… пустым.

Будто я просто связывала слова, лишь бы заполнить тишину.

И мне казалось, что Канаэ прекрасно это понимает.

Но, несмотря ни на что, я продолжала говорить.

Отчаянно.

Бессмысленно.

Просто чтобы не дать нам замолчать.

Я знала, что должна извиниться за то, что сказала за обедом, и как можно скорее прояснить это недоразумение. Единственное, что меня останавливало, — страх перед возможными последствиями. Ведь признать, что я не имела в виду того, что сказала на уроке, означало бы косвенно подтвердить, что у меня действительно есть к нему чувства. А это… это ведь почти как признаться в любви, верно? Сказать прямо, здесь и сейчас, или навсегда упустить свой шанс.

А что, если он скажет «нет»? Одна только мысль об этом причиняла такую боль, словно моё сердце вот-вот разорвётся. Назад пути не будет. Даже если я объяснюсь, наше общение уже никогда не станет прежним. Между нами навсегда повиснет неловкость, которую не развеет даже время. Я не могла этого вынести. Господи, за что мне всё это? Я поймала себя на том, что мечтаю вернуться в те беззаботные дни начальной школы, когда не было всей этой глупой социальной драмы. Я тонула в своих мыслях, когда вдруг услышала, как меня зовут.

— Акари, послушай, — сказал Канаэ. В его голосе звучала серьёзность.

— Ч-что такое? — Я сжалась внутренне, готовясь к худшему.

— Мне нужно кое-что тебе сказать.

Моё сердце бешено заколотилось. Что это может быть? Это о том, что произошло за обедом? Или… может быть, он собирается признаться мне в чувствах? Что-то вроде: «Мне нужно взять свои слова обратно». О, Боже, если бы это было так, я бы от счастья потеряла голову! Возможно, даже поцеловала бы его прямо здесь и сейчас. Конечно, я понимала, что не стоит питать ложные надежды… но то, что он сказал в следующий момент, оказалось куда страшнее, чем я могла себе представить.

— Я думаю о том, чтобы переехать в Токио, — произнёс он. — Не раньше конца следующего года, конечно, но я всё равно хотел заранее тебя предупредить.

Мой разум моментально отключился. Отключился так сильно, что мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать само слово «Токио». Это же… столица Японии, да? Думаю, та первая, глупая растерянность была просто попыткой моего мозга отгородиться от реальности. Я застыла в оцепенении, пока Канаэ продолжал.

— В общем, мой отец ещё какое-то время назад предложил мне переехать к нему. Ну, ты же знаешь, как сильно я всегда хотел вернуться в большой город, да? Так что, конечно, я сказал «да». Хотя, знаешь, пока это ещё не окончательное решение. Мне нужно разобраться, в какую школу я смогу поступить и всё такое…

Он посмотрел на меня, словно спрашивая: «Что ты думаешь, Акари?»

Но имело ли это значение? Если бы я попросила его остаться, он бы, скорее всего, остался. Канаэ слишком добрый, чтобы бросить кого-то вот так. И да, я не хотела, чтобы он уезжал. Хотела, чтобы он остался здесь, со мной, навсегда. Чтобы мы могли, как и раньше, сидеть рядом, пить «Чирио» и смотреть, как солнце садится за горизонт, пока не станем старыми и морщинистыми.

Но даже несмотря на это, я не могла просить его отказаться от своей мечты ради меня. Поэтому я собрала всю свою волю в кулак и натянуто улыбнулась.

— Если ты действительно этого хочешь, то я только за. Ты всегда можешь рассчитывать на мою поддержку.

— …Ты правда так считаешь?

— Конечно! Да и вообще, такому умному парню, как ты, самое место в Токио. Было бы обидно, если бы ты провёл всю жизнь в Содэшиме.

— …Ну, раз ты так говоришь, значит, мне остаётся только хорошенько постараться, — слабо улыбнулся он.

Я принялась засыпать его поддержкой: «Да ты справишься, даже не сомневайся!», «Я знаю, у тебя всё получится!», «Если тебе понадобится помощь, просто скажи!» — но в глубине души понимала, что говорю это только для того, чтобы не разрыдаться прямо перед ним.

Спустя какое-то время мы попрощались, и, когда я осталась одна, над островом раздался шесть часов вечера — знакомая мелодия «Greensleeves» зазвучала, наполняя воздух грустью, в унисон с тоской, заполнившей моё сердце.