* * *

В комнате, где погашен всякий свет, всё же царит полумрак, создаваемый сиянием полутора десятков мониторов. Сидящая на кровати Алиса со спины кажется стеклянным сосудом из-за своих блестящих длинных чёрных волос. И в этом сосуде будто собраны все звёзды Млечного Пути.

— Видишь ли, это моё личное проявление скорби. Иного способа просто не знаю. — произносит затворинца, не оборачиваясь. В тишине звук её невероятно быстрой печати на клавиатуре напоминает стрёкот автоматических винтовок где-то на далёкой войне. — Велела изучить медицинскую карту Аяки. Сама понимаю, что лучше бы мне этого не делать. Ведь ты, видевший всё своими глазами, должен лучше всех осознавать, что надежды на восстановление нет.

«Надежды на восстановление... нет. Наверное, так и есть. Врач говорил то же самое. Подруге суждено провести остаток жизни в постели в качестве комнатного растения.»

— И всё же ты пришёл. А я-то полагала, что либо запрёшься в четырёх стенах навсегда, либо вскроешь себе вены.

— Вот как.

Присаживаюсь на край кровати. Алиса перестаёт печатать и оборачивается. Её разноцветная пижама в свете мониторов отливает ртутью, а в глазах мерцает хрупкий свет, который, кажется, рассыплется от одного прикосновения.

— ... И ты даже не злишься после моих слов?

— А?

— Нет, забудь. Прости, была неправа.

Мне кажется, слышу нечто из ряда вон выходящее: Алиса извиняется.

— Мне не за что злиться. Если бы меня оставили в покое, всё бы, вероятно, случилось именно так, как ты и сказала.

— Понятно. В таком случае стоит поблагодарить мастера, столь искусного в приготовлении ледяных сладостей.

Киваю.

— Перейдём к делу.

— Алиса, ты ведь детектив?

— Не просто детектив. Я — детектив-ниит.

— Тот, кто, не покидая комнаты, обыскивает весь мир и находит истину?

— Именно так. — горько усмехается, и в её глазах сквозит печаль.

«Не то чтобы свято верил в сей пафосный лозунг. Простоне оставалось иного выхода.»

— Тогда... — сглатываю слюну. — ... хочу нанять тебя для расследования.

Собственные слова кажутся мне до нелепости глупыми. Какое-то время собеседница пристально смотрит на меня своими глубокими глазами, и чувствую, как у меня перехватывает дыхание.

— Что именно ты хочешь узнать? — наконец девушка шепчет едва слышно.

— Почему Аяка... сделала это?

ООа опускает длинные ресницы. Кажется, либо глубоко задумалась, либо прислушивается к звукам, недоступным обычному уху.

— ...Помнишь ли ты мои слова? Суть детектива в том, чтобы быть глашатаем усопших. Разверзать могилы, вырывать на свет утраченные слова, ранить живых лишь ради защиты чести мёртвых и осквернять мёртвых лишь ради утешения живых.

— Помню.

— Тогда спрошу ещё раз: мои руки могут вытащить наружу даже ту правду, которую Аяка хотела скрыть, и разрушить твой покой, зиждущийся на неведении. — Алиса открывает глаза. — Ты всё ещё хочешь знать?

На мгновение колеблюсь.

«Было ли у Аяки что-то тайное? Наверное, было. То, что не смогла мне доверить. И всё же. Всё же я...

— Хочу знать.

— Хорошо. — она глубоко вздыхает. — Я принимаю заказ. Оплата не требуется, ибо уже знаю ответ.

— ... Что? — широко распахиваю глаза.

— Я уже знаю то, что жаждешь выяснить. Хоть и слишком поздно...

— Тогда, тогда скажи!

— Теперь в этом нет никакой тайны. — Алиса прерывает резким возгласом. — О причинах желания умереть не стоит и гадать. Меня занимает совсем иное!

— О чём ты...

— Я хочу знать, почему Аяка выбрала для самоубийства именно школу. — на секунду впадаю в ступор, не понимая смысла её слов.

— В тот понедельник, накануне происшествия, Аяка не пришла на уроки. Ты это знаешь. Однако после занятий зачем-то явилась в школу — тому есть несколько свидетелей. И домой не вернулась. Охранник, совершавший обход в понедельник вечером, показал, что запер открытую дверь на крышу северного корпуса. Значит, в тот момент она пряталась там: ждала утра, чтобы прыгнуть. Понимаешь? Не выбрала крышу под влиянием минутного импульса, изначально наметила это место. Но какова причина?

У меня по спине пробегает холодок.

«Причина выбора школы. Она... выбрала это место?»

— Я не понимаю, не вижу логики, но обязана её найти. Поэтому ты мне поможешь. Ты, тот, кто был ближе всех к Аяке последние два месяца.

— Я... помогу? Но почему, почему тебя это так волнует?

Алиса приподнимает бровь и широко открывает глаза. В её взгляде смешиваются гнев, удивление и какое-то странное недоумение.

— Почему? Ты спрашиваешь «почему»? И это говоришь мне ты? Тот, кто хочет знать причины её прыжка, спрашивает об этом меня?

— Я...

— У меня те же причины, что и у тебя — обязана знать, ведь могла её остановить! Если бы знала больше, если бы узнала всё раньше, я бы не допустила этого! В том, что случилось с Аякой, виновата я. И даже сейчас должна всё выяснить, во что бы то ни стало, иначе я... я... — голос девицы срывается, повторяет сии слова с отчаянием загнанного в угол человека.

У меня щемит в груди.

«Что это за чувство, возникающее при взгляде на эту девочку? Дежавю? Жалость? Тоска?»

— Ты ведь поможешь мне? Это и будет твоей платой. — Алиса смотрит на меня умоляющим взглядом.

Хрупкий свет. Звёзды в стеклянном сосуде. Кажется, она вот-вот разобьётся. Поэтому протягиваю руку и... тихонько сжимаю её ладонь.

— Хорошо. Я ведь твой помощник, Алиса.

Она замирает от моих слов, на девичьем лице отражается изумление. Холодные кончики пальцев. Глаза, полные влажной тьмы. Вскоре это выражение растворяется в слабой улыбке.