* * *

Стрелки часов уже перевалили за полночь. Стоит чуть отойти от вокзала, как город поглощает густая ночная тьма. Приблизившись к «Ханамару» и заглянув в проулок между зданиями, вижу, что шторки-норэн уже сняты. В темноте горит лишь единственный огонек на кухне, где виден силуэт Мин-сан.

«Больше никого нет. Время закрытия. И что я творю?»

Присаживаюсь, стараясь скрыться за наружным блоком кондиционера. Всё пошло наперекосяк. Хочется просто вырыть яму в земле и закопаться поглубже. Стоит коснуться земли, как даже сквозь плотную ткань дафлкота пробирается промозглый холод.

«Может, так и уснуть? Глядишь, и замерзну насмерть.»

— Ты чего тут затеял, Наруми? — голос, внезапно раздавшийся над головой, действует пугающе — рефлекторно подпрыгиваю от неожиданности.

С перепугу я со всей силы прикладываюсь затылком о воздуховод. Перед глазами так и рассыпаются искры.

— ... Ай, больно-о!

— Ну ты и дурень... — произносит хозяйка с нескрываемым сочувствием.

— К-как... как вы поняли, что я здесь?

— Алиса позвонила. Сказала, тут какой-то тип ошивается, прячется. Ты чего творишь? Аяка-то уже домой ушла.

— Ах...

«Камера наблюдения. Черт, какая ненужная и пугающая функциональность.»

От стыда не нахожу в себе сил взглянуть Мин-сан в лицо, кожей ощущая её пристальный взор. Некоторое время царит безмолвие, затем доносится тяжелый вздох.

— Зайдешь? У меня тут зимняя новинка поспела.

Поднимаю голову. Мин-сан скинула даже майку, и теперь над фартуком на её груди белеет лишь тугая полоса ткани-сараси.

Она тянет за руку внутрь заведения. Хотя был здесь только вчера, запах «Ханамару» кажется мне до боли родным. На кухне всё еще пышет паром огромный котел с бульоном. Должно быть, даже зимой многочасовая готовка превращает кухню в парилку. Впрочем, вид женщины с обнаженным животом действует на неокрепшую юношескую психику слишком возбуждающе, поэтому поспешно отвожу взор.

Захватив два бумажных стаканчика, та выходит в зал и садится рядом со мной.

«Эй, вы так и останетесь с голым верхом? Накинули бы что-нибудь. — стараюсь не смотреть на нее и сосредотачиваюсь на мороженом. На этот раз поверхность десерта припорошена какао-порошком. Первая же ложка приносит вкус сырной сладости и легкий аромат апельсинового ликера. — Этот вкус знаком даже мне.»

— ... Тирамису?

— Ага. Решила иногда придерживаться классики. Вкусно?

Киваю.

«Мороженое здесь, в отличие от лапши, действительно превосходное, и это вовсе не лесть. Кажется, 'tira mi su' в переводе с итальянского означает 'подними меня вверх' или 'взбодри меня'. Неужели моё уныние настолько явно читается на лице?» — пока размышляю об этом, язык срабатывает быстрее головы:

— Раз вы умеете делать такое потрясающее мороженое, почему же держите лапшичную?

«... Вот черт!»

С опаской кошусь на Мин-сан и вижу на её лице улыбку столь свирепую, что ей позавидовала бы и жена предводителя якудза.

— Хо-о? Значит, в лапшичной нельзя подавать мороженое? Ты шутишь или серьезно? Прежде чем обвинять, сначала бы губы облизал, все в мороженном молоке! — Мин-сан резко придвигается ко мне и стискивает мое лицо обеими ладонями. — Ты хоть понимаешь, насколько лапша и мороженое — идеальное сочетание? А? Хочешь, тебе это в подкорку вобью?

Моя челюсть зажата в тиски, а пальцы дамочки бесцеремонно мнут мои губы. На мгновение мне всерьез кажется, что меня сейчас съедят.

— Нет, не стоит, я и так всё прекрасно понял благодаря вам, Мин-сан!

— Эту лавку держал мой старик. — произносит она, возвращаясь к обычному виду так внезапно, словно демоническое выражение лица ей только привиделось, и отпускает. — Я-то училась на кондитера, хотела открыть свою лавку сладостей, но отец в один прекрасный день просто взял и исчез. Вот мне и пришлось занять его место.

— Вот как... — не зная, что ответить, виновато склоняю голову. — Простите, спросил какую-то глупость.

— Не извиняйся. — усмехается собеседница.

— А не думали... перестроить здание и всё-таки открыть кафе-мороженое?

— Думала. Конечно, думала. Но знаешь, мне полюбилось это место. Посетители, которые тут собираются, сами запахи... Всё это есть здесь именно оттого, что это лапшичная, и если всё переделать, исчезнет. Поэтому я решила сохранить его таким, какое оно есть.

Мин-сан обводит взглядом погруженный в полумрак зал. Засаленные листки меню на стенах. Потускневшие автографы знаменитостей (наверное). Треснувшая стойка. Старая, но до блеска вычищенная кухня.

— И то, что Тэцу, Хиро и прочие бездельники устроили притон у нас на задворках... ну, идти-то им больше некуда, так что пусть себе сидят. — с этими словами похлопывает по белому иероглифу «Ханамару» на своем фартуке.

«Символ этого места, который она оберегает ценой своей мечты о кондитерской.»

— Вот как... ясно. — и тут снова ляпаю какую-то несусветицу, не подумав. — Но ведь, может быть, вашему отцу лавка осточертела, и потому сбежал. Вдруг вовсе не хотел, чтобы вы продолжали его дело?

— Да плевать мне на это! — Мин-сан со смехом хлопает меня по плечу. — Какая разница, о чем там думал? Я делаю это, потому что сама так хочу. Этого достаточно, разве нет? Все мы так живем, навязывая друг другу свои желания. — завороженно смотрю на Мин-сан. — Всё равно в чужую голову не заглянешь. Остается только верить, что другие люди устроены так же, как и ты.

«... Ах, вот оно что. Наконец-то до меня доходит. Причина, по которой Аяка разозлилась. Она такая же, как я. Ведь и мне было горько и обидно, когда она ушла, ничего не сказав. Потому что у меня не было никого, кроме Аяки. Она была единственной, кто заговорил со мной. Как мог не замечать столь очевидной вещи? Почему понимание приходит только сейчас?»

Наступает долгая тишина. Очнувшись, обнаруживаю, что уткнулся лбом в плечо Мин-сан. В её обнаженное плечо. Тут же ужасе отстраняюсь.

— Ой, э-э, п-простите!

Она лишь смеется и ласково треплет по голове. «Всё нормально, не бери в голову, дурачок» — читается в её улыбке.

«Интересно, правда ли всё будет нормально? По-прежнему не представляю, что мне делать. Должно быть, оттого, что напряжение спало, в моем животе раздается громкое урчание.»

Мин-сан не пропускает это мимо ушей.

— У меня и по лапше новинка есть, будешь?

— Э-э... ну... — заминаюсь.

— ...Послушай. — должно быть, что-то заподозрив, дамочка прищуривается и приближает свое лицо к моему. — Мне кажется, ты из тех, кто привык говорить то, что думает, поэтому хочу спросить.

— Да?

«Неужели произвожу такое впечатление? Наверное, это из-за привычки бормотать вслух.»

— ... Как тебе наша лапша? Вкусно?

Выражение её лица становится предельно серьезным. Накрывает мои ладони своими, крепко сжимая их, и смотрит снизу вверх умоляющим, влажным взглядом. Промолчать в такой ситуации невозможно.

— Ну-у...

— Отвечай честно. Обещаю, бить не буду.

— Мне кажется, бульон... сладковат, что ли... наверное.

— Говори прямо! Вкусно или гадость?

— Если честно, то гадость! Ай! Вы же обещали не бить!

— Заткнись, придурок! — меня бесцеремонно выставляют за дверь. — Вот увидишь, еще сварю такой бульон, что слезами зальешься от восторга! Запомни мои слова! — выкрикнув эту по-детски наивную угрозу, с грохотом опускает железные ставни-шаттэры.

Вскоре снова остаюсь один в ночной тени зданий.

«Что могу сделать теперь? Как мне извиниться? 'Это просто... — всплывают в памяти слова Аяки. — Если злишься — кричи, если рад — смейся, если чего-то хочешь — просто скажи. У тебя тоже получится, Фудзисима-кун'. Если бы это было так просто, я бы здесь не торчал. И всё же, что в моих силах?» — погруженный в невеселые думы, бреду по ночной улице, кутаясь от холода.

* * *

Я прогуливал школу два дня к ряду. Не из-за болезни или травмы. Сам понимаю, как это глупо, но не хотел встречаться с Аякой в классе, пока не буду готов. В пятницу прихожу в школу как раз к окончанию уроков. Поднявшись на крышу, не нахожу там девушку. Осматриваю школьный двор сквозь сетку забора — у клумб её тоже не видно.

«Возможно, уже слишком поздно. Быть может, всё безвозвратно потеряно, и я лишь нелепо метаюсь в попытках что-то исправить. Что ж, поделом мне. Сам виноват.» — поразмыслив, вспоминаю еще об одном месте.

Теплица притаилась за зданием школы, у самой ограды. Сразу за забором начинается кладбище, отчего люди здесь почти не ходят. Прошел уже месяц, как вступил в кружок садоводства, но к теплице и на шаг не приближался. Аяка всегда говорила, что там требуются особые навыки, и делала всё сама. Стекла запотели, и внутри виднеется лишь смутная зелень. По размерам она, пожалуй, сопоставима с учебным классом. Стоит мне протянуть руку к массивной стальной двери, как она распахивается изнутри.

— ... Фудзисима-кун?! — Аяка, столкнувшись со мной нос к носу, вскрикивает от неожиданности и на мгновение замирает. Чувствую то же самое. Мысль о том, что она стоит прямо предо мной, никак не укладывается в голове. — Ой, погоди, я там распыляла химикаты, подходить нельзя! — первой придя в себя, обеими руками упирается мне в грудь, выталкивая подальше от теплицы. — Зачем ты сюда пришел? — её голос всё еще звучит сердито.

— ...Ну, я ведь тоже член садоводческого кружка.

— Мог бы и не утруждать себя так. Это я виновата, что втянула тебя силой. Будем просто числиться в списках, и ладно? — Аяка говорит быстро, старательно отводя глаза.

— ...Так нельзя. — едва слышно произношу я.

Мне кажется, что она меня уже никогда не простит. От этой мысли по спине пробегает холодок.

— Почему? Ведь ты, Фудзисима-кун...

— Потому что тогда все мои труды пойдут прахом.

— ... А? — достаю из кармана виниловый сверток и вкладываю одну из вещей в руку Аяки.

Она разворачивает её и подносит к глазам. Кольцо из черной ткани — повязка на рукав. На ней оранжевой краской нанесен круглый логотип: буква «С», внутри неё «К», а в самом центре — свернувшаяся «М». Аяка долго и пристально изучает её, а затем поднимает на меня взгляд:

— ... Секатором Кастрируем «Муньямунья»-маньяков?

— А ну верни назад!

— Ой, да шучу я, шучу! Прости!

— Очевидно же, Садоводческий Клуб старшей школы М.

— ... Это мы?

Ммолча киваю, не глядя на неё, и лицо девушки озаряется целой гаммой чувств: словно собирается одновременно и рассмеяться, и расплакаться.

— Как ты это сделал? Постой... неужели прогулял два дня только ради того, чтобы смастерить это?

— Да. Сделал макет на компьютере и отнес в мастерскую.

Она выдыхает с облегчением и осторожно продевает руку в повязку. Затем широко разводит руки в стороны, и её скованное лицо наконец расслабляется.

— ... А у тебя тоже такая есть? — спрашивает она, поглядывая на сверток в моих руках.

— Да. Там минимальный заказ был десять штук.

Все заготовленные слова извинения напрочь вылетают из моей головы.

— Не думала, что ты настолько не умеешь выражать свои чувства словами, Фудзисима-кун. — на этот раз она смеется искренне и открыто. Я, сгорая от стыда, низко опускаю голову. — Но знаешь, мне безумно приятно. — вот что она мне говорит. Нахожу в себе силы поднять взгляд, выдавливаю неловкую улыбку и едва слышно шепчу: «Угу. ...Прости». В тот миг это было всё, на что я был способен. — Слушай, давай сделаем что-нибудь еще масштабнее! Например, флаг. Будем использовать его на эстафете клубов во время спортивного фестиваля!

«Интересно, и кто же побежит? Нас ведь всего двое.»

— А, точно! Тогда давай создадим сайт! Чтобы этот логотип там так красиво выплывал: «вжу-у-ух»! Ты же мастер в таких делах? — и что же мы там будем размещать? Но прежде чем успеваю вставить хоть слово, Аяка с криком. — Я пойду попрошу ключи от крыши! — срывается с места.

Глядя ей вслед, думаю о том, что, возможно, пока и этого достаточно. Пусть безнадежно нескладен и неуклюж, буду двигаться вперед, делая то, что в моих силах — шаг за шагом, по чуть-чуть.

* * *

Однако, в конечном счете, было уже слишком поздно. Пока пребывал в неведении, мой крохотный мир тихо и неумолимо разрушался. В вечерней газете того дня, в самом дальнем углу, промелькнула заметка о том, что в одной из районных больниц скончался молодой пациент от передозировки наркотиков.

Это была первая жертва дела об «Энджел-Фикс» — инцидента, который превратил зиму моего шестнадцатилетия в руины.