Тронный зал Императорского дворца не возвышал. Он давил. Небесный свод терялся где-то в вышине, во тьме, которую не разгоняли факелы. Его держали колонны из чёрного, как ночь без звёзд, базальта — но это были не просто колонны. Это были гигантские, стилизованные фигуры: застывшие в вечном падении титаны, скрюченные в немом крике исполины. Аллегории покорённых народов, превращённые в фундамент имперской мощи. Свет здесь был предателем: он струился не сверху, а из щелей в самом полу и из-под основания трона, бросая на стены, расписанные триумфами Септимумов, длинные, пляшущие, уродливо вытянутые тени. Воздух леденил лёгкие, несмотря на тлеющие в жаровнях угли. Он был густым коктейлем из ладана, пыли веков, сладковатого душка тления и… металла. Холодного, стерильного, нечеловеческого железа.

Трон стоял не на возвышении, а в самой середине зала. Громада тёмного мрамора и чёрного, отполированного временем дуба. Сидеть на нём означало быть в самом центре мишени. Это было кресло полководца, принимающего парад на поле боя, где каждый зритель — потенциальный убийца. На нём, откинувшись на спинку, но с выпрямленным, как струна, хребтом, восседал Ульрих Септимум IV.

Ему было под пятьдесят, и власть не изогнула его — она выпрямила, как клинок в раскалённых тисках. Лицо с резкими, словно вырубленными топором скулами и пронзительными глазами цвета декабрьского льда, было лишено всего лишнего. Ни бороды, ни длинных волос — только пепельная щетина и короткая, жёсткая стрижка. На нём была простая, но безупречно сидящая чёрная форма Верховного Командующего. Ни золота, ни горностаев. Лишь высокий, наглухо застёгнутый воротник, на котором серебряной паутиной был выткан герб: орёл, впившийся когтями в земной шар, пронзённый мечом. В его руках не было ни скипетра, ни меча. Длинные, сильные пальцы медленно, методично отбивали беззвучий марш по гладкой древесине подлокотников.

В десяти шагах от трона, не склонив головы, не опустив взора, стоял Деймос.

Он не являлся на аудиенцию. Он материализовался, как диагноз, как приговор. Если Ульрих был воплощением ледяной, отточенной дисциплины власти, то Деймос — олицетворением хаоса, обузданного чудовищной волей и закованного в человеческую форму. Его «одеяние» было ни броней, ни мундиром. Это был чёрный, матовый, облегающий каркас из неизвестного композита, похожий на экзоскелет аскета или кожу хищного глубоководного существа. Ни знаков, ни украшений. Лицо — не лицо, а топографическая карта титанических внутренних напряжений, не оставленных возрастом, а выжженных чем-то иным. И глаза. Глаза цвета пепла и шлака, в которых угасли все отблески живого. Они не смотрели — они сканировали, вбирая свет и не возвращая ничего.

— Аукцион вот-вот начнётся, Деймос, — голос Ульриха разрезал ледяную тишину, эхом отражаясь от каменных исполинов. Он поднялся с трона, и его движение было плавным, полным скрытой силы. Он подошел к столу, который стоял посреди зала. На нем стояли две чашки черного чая — Так почему твоя тень не ложится на пол дворца Имубэ? Почему ты сам не извлечёшь пятую часть Медальона из-под их носов? - Присев на кресло и взяв кружку, спросил император.

— В этом нет необходимости, Ульрих, — ответил Деймос, присаживаясь на против. Его голос был лишён тембра, как шелест песка по металлической пластине. — Фрагмент уже в наших руках. Более того, он служит идеальной приманкой. Твой мятежный отпрыск Ансельм непременно клюнет. И с ним придут Хиаши. Август провалил миссию в Храме Молчания, поэтому… планы требуют коррекции.

— Они до сих пор так мешают тебе? — Император спустился с платформы трона, сокращая расстояние между ними. Его тень, искажённая адским светом снизу, поползла к ногам Деймоса, но тот словно стоял в вакууме, где тени не имели силы. — Горстка выживших, прячущихся по щелям?

— Не «мешают». — В пепельных глазах вспыхнула холодная искра, похожая на отражение далёкой сверхновой. — Они — незаживающая язва на теле истории. Когда клан Хиаши был в зените, их сила была аномалией. Их влияние — ересью. Мировое Правительство, которое они основали, склонившись после победы над Люцифером, дрожало при одном намёке на их неудовольствие. Такая концентрация мощи противоестественна. Она — раковая опухоль в организме реальности.

Воздух между ними сгустился, затрепетал, будто пространство не выдерживало противостояния двух этих воль.

— Я — хирург, Ульрих. Я вижу болезнь не в мятежах или войнах. Я вижу её в самой изначальной слабости. В компромиссе. Хиаши победили Люцифера, но не очистили мир от семени его падения. Они сломали хребет Кайну, но оставили в живых идею, его породившую. Их Правительство — всего лишь бандаж на гниющей конечности, замедляющий смерть, но неотвратимо ведущий к ней. Они мнили себя защитниками, слепцами, ведущими слепцов к пропасти. Я же добью остатки клана. Я соберу все фрагменты Медальона. Я найду Фонтан Вечности. И я не построю новый мир. Я перезапущу старый. Сотру нарисованную картину и верну чистый холст. Тот, что должен был быть изначально.

— Фонтан, — Ульрих произнёс это слово без благоговения, с холодным любопытством хищника, оценивающего новый инструмент убийства. — Источник «очищенной» Икхоны. Ты всё ещё веришь в эти сказки? В машины, творящие богов из людей?

— Это не сказки, — голос Деймоса оставался ровным, но в нём впервые прозвучала тончайшая стальная нить абсолютной, нерушимой уверенности. — Это инженерия. Архитектура реальности. Цивилизация, что была до нас, подошла к Икхоне не как к магии или духовной силе. Они подошли к ней как к фундаментальной физической константе, как к строительному материалу. Фонтаны были их… ускорителями частиц, их квантовыми стабилизаторами. Они брали хаотичный, дикий поток жизненной энергии и пропускали его через кристаллические решётки и силовые матрицы, на выходе получая чистую, податливую, программируемую силу.

Он сделал паузу, давая императору впитать масштаб.

— Представьте, ваше величество, не армию солдат с ружьями. Представьте легионы воинов, каждый из которых — живое, мыслящее оружие массового поражения. Воина, чья кожа — адамантий, чьё дыхание — плазма, чья скорость бросает вызов времени. Не мутантов, не одержимых дикой силой, как эти жалкие носители диких Икхон. А идеальных, контролируемых, абсолютно преданных солдат, созданных по единому, совершенному шаблону. Армию, против которой не устоит ни одна революция, ни одно королевство, ни один союз кланов. Вечный, непоколебимый порядок, выкованный не из страха, а из превосходства. Порядок, который вы сможете распространить не только на эту империю, но и на весь континент. На весь мир.

Ульрих слушал, не двигаясь. В его глазах что-то менялось. Горечь и усталость отступали, вытесняемые холодным, хищным блеском. Он видел дальше трона. Он видел наследие. Империю Септимумов, которая перестанет быть просто ещё одним государством в истории. Она станет окончательной главой. Цивилизацией, которая положит конец всем войнам, подчинив их себе навсегда.

— И ты можешь это воссоздать? Используя этот… компас?

— Воссоздать в полной мере? Нет, — честно признался Деймос. — Наши знания — обрывки. Но понять принцип? Скопировать базовые функции? Создать прототип? Да. Лаборатория отца Акайо Исао дала нам ключевые прорывы. Его кустарный, примитивный «фонтан» доказал саму возможность стабилизации и перенаправления Икхоны в живой сосуд. Мы усовершенствовали его методологию. Юдай — первый стабильный, высокоэффективный результат. Медальон же даст нам доступ к оригинальной, несравненно более сложной и мощной схеме. Он покажет, как древние связывали силу с местностью, как они черпали её не из людей, а из самой планеты. Это переход от батарейки… к ядерному реактору.

Ульрих замер. Стук его пальцев смолк. В его ледяных глазах, всегда видевших лишь тактические схемы и баланс сил, промелькнуло нечто новое — понимание. И за ним — первобытный, леденящий ужас. Он смотрел не на честолюбца, мечтающего о троне. Он смотрел на апокалипсис в человеческом обличье.

— Ты говоришь… о конце всего, — произнёс император, и его голос, впервые за многие годы, звучал чуть тише, почти приглушённо.

— О конце болезни, — поправил Деймос без малейшей дрожи. — О стерилизации инфицированной реальности. Фонтан — не источник жизни. Это предохранительный клапан, удерживающий наш мир в ущербном, полуразрушенном состоянии. Медальон — отмычка. Я не принесу хаос, Ульрих. Я принесу абсолютный порядок. Порядок пустоты. Порядок чистого бытия, не осквернённого страхом, алчностью, жалостью… или любовью. В нём не будет места ни для твоей Империи, ни для идеализма твоего сына, ни для призраков прошлого.

Он повернулся, чтобы уйти, его фигура начала растворяться в мраке меж колонн, будто его поглощала сама тьма.

— Ты сумасшедший, — бросил ему вдогонку Ульрих. Но в этих словах не было гнева, лишь ледяная, беспомощная констатация.

— Безумие, — донёсся из темноты безжизненный, окончательный голос, — это продолжать играть в песочнице, зная, что над тобой уже занесён молот. Наслаждайся своим аукционом, император. Наблюдай, как букашки дерутся за крошки в обречённом муравейнике. Я иду к источнику. И когда всё будет кончено… возможно, для эффективного инструмента вроде тебя найдётся применение. Но это будет не трон. Это будет скальпель. Или наковальня.

Он исчез. Тишина, воцарившаяся в тронном зале, была теперь иного качества. Она была не подавляющей, а… вымершей. Как тишина после взрыва, вдавленная в самые камни.

Ульрих Септимум IV, покоритель наций, архитектор реальности, медленно, будто неся неподъёмную ношу, вернулся на трон. Он больше не отбивал такт. Его руки лежали на подлокотниках, пальцы впились в дерево так, что побелели костяшки. Он смотрел в ту точку, где только что стояла живая катастрофа по имени Деймос, и видел теперь не соперника, а нечто бесконечно большее — пустоту, медленно раскрывающую пасть под фундаментом всего его мира.

Где-то там, за стенами дворца, в сверкающем бальном зале Имубэ, собиралась знать, зрели интриги, разгорались амбиции. Там его сын, предатель и идеалист, готовился к своему жалкому бунту. Там клан Имубэ, эти жадные падальщики, наживались на обломках истории. Все они — все до одного — были слепы. Они боролись за место в тонущей лодке, не ведая, что сам океан готовится испариться.

Император закрыл глаза. Перед ним не стояло дилемм власти, не было шахматных досок стратегии. Был только холодный, неумолимый вывод, от которого стыла кровь: **Деймос был прав**. Не в своих целях, но в диагнозе. Весь их мир, со всей его славой, болью, страстью и грязью, был обречённой системой. И он, Ульрих, всю жизнь лишь полировал замок на двери горящего дома.

Он открыл глаза. Взгляд, некогда ледяной, теперь был пустым и острым, как осколок зеркала, отражающий бездну. В глубине дворца, незримо для всех, только что был вынесен смертный приговор не врагу, не мятежнику, а самой эпохе. И тиканье часов, отсчитывающих её последние мгновения, теперь звучало для него громче любых фанфар.

Начало конца было объявлено не на поле боя, а в ледяной тишине тронного зала. И первый, кто это услышал, уже не мог — и не хотел — его остановить.

Вечер в самом разгаре. Звуки камерного оркестра, искусно стилизованные под старинные мелодии, переплетались с гулким гулом приглушённых голосов, звоном хрусталя и шелестом шёлка. Главный зал дворца Имубэ был морем ослепительного света и притворного веселья, под которым текла ледяная река расчёта и настороженности.

Группа «Торговая делегация» уже заняла свою позицию. Минами стояла у огромного окна, выходившего в ночной сад, её профиль в лунном сиянии был подобен изображению на древней монете. Она не участвовала в светской болтовне, её присутствие было декларацией само по себе — она не нуждалась в попытках вписаться. Акайо, держа в руке бокал с яблочным сидром, вёл размеренную беседу с пожилым графом, чьи владения включали льняные мануфактуры — идеальный контакт для легенды. Его голос был ровным, улыбка — безупречной, но глаза, как сканеры, фиксировали каждое движение в зале. Кэзухиро стоял в трёх шагах от них, слившись с колонной. Его чёрный костюм поглощал свет, а взгляд, скрытый за тёмными стёклами, методично отслеживал всех, кто слишком долго смотрел в сторону Минами. Он уже отметил двух таких: молодого аристократа с нервным подёргиванием века и женщину в платье цвета вина, чья улыбка никогда не достигала глаз.

Именно в этот момент дверь в дальнем конце зала снова распахнулась, и церемониймейстер провозгласил новые имена.

«Господин Николас Ван дер Люк, коллекционер, и его ассистент!»

Появление Николая нельзя было не заметить. Он вошёл не как гость, а как полководец, инспектирующий будущее поле битвы. Его костюм «антрацит» сидел на нём с таким безупречным достоинством, что казался военной формой высшего командования. В руках он нёс тот самый футляр, но теперь с лёгкостью, будто в нём лежали перья. Его лицо светилось уверенностью патриарха, который вот-вот купит целую эпоху.

А за ним, почти семеня, с огромным, плохо скрываемым волнением на лице, вплыл Тадаши. Он нёс второй, меньший футляр и портфель, набитый, судя по виду, до отказа. Его взгляд метался по залу с наивным восхищением провинциала, впервые попавшего в столицу, но при этом он умудрялся наступать на шлейф дамы, чуть не ронять бокал с подноса слуги и одновременно что-то бормотать Николаю на ухо. Их дуэт был идеален: невозмутимый, слегка высокомерный патрон и его гениальный, но абсолютно непрактичный протеже. Сразу несколько пар глаз — в том числе ледяные глаза герцога Хемиля — задержались на них с интересом. Николай ловил этот взгляд и отвечал едва заметным, снисходительным кивком.

«Коллекционер и помощник на позиции. Начинаем осмотр «экспонатов», — прозвучал в наушниках у всех сдержанный голос Николая, замаскированный под покашливание.

— Здесь столько много опасных людей, я чувствую их ауру. Она очень мощная, — тихо, почти без движения губ, произнёс Кэзухиро, его взгляд скользнул по герцогу Хемилю, по бесстрастным капитанам гвардии у дальних колонн, по слишком уж спокойным «гостям» с пустыми глазами.

Акайо, не меняя выражения лица, поднёс бокал к губам, прикрывая ими слова:

— Конечно, весь свет и криминал Империи под одной крышей. Нам нужна двойная осторожность. Эти люди не просто богачи — они хищники, которые чувствуют запах слабости за версту.

Именно в эту напряжённую, звенящую тишину, нарушаемую лишь сдержанным гулом, врезался громкий, возмущённый и абсолютно искренний голос Николая.

— Да что это за напиток такой??? — он стоял у одного из столов с фуршетом, держа в руке бокал с чем-то янтарным и прозрачным. Его лицо, минуту назад сиявшее спокойным величием, было искажено маской глубочайшего оскорблённого недоумения. — Как такое можно вообще пить?? Это же помои, разбавленные дождевой водой и парфюмом садовника!

Звук его голоса, подобный звуку рожка, разнёсся по ближайшей части зала. Музыка не смолкла, но десятки пар глаз, включая ледяные глаза герцога Хемиля, развернулись в его сторону. На лицах гостей мелькнули удивление, брезгливость и едва сдерживаемое любопытство. Кричать на аукционе Имубэ о качестве напитков — это было из разряда немыслимого.

Тадаши, стоя рядом, замер в позе полной катастрофы, его лицо пылало краской смущения. Он зашептал что-то, пытаясь утихомирить «патрона», но Николай лишь отмахнулся от него, как от назойливой мухи.

— Молчи, мальчик! — рявкнул он, и его голос приобрёл металлические нотки человека, привыкшего, что его слушают. Он обратился к ближайшему официанту, замершему с подносом, как к подсудимому. — Вы что, вишнёвый бренди «Старого Замка» никогда не пробовали? Тот, что выдерживают в дубовых бочках под землёй сто лет? Вот это — напиток! А это… — он с явным отвращением поставил бокал на поднос, — …это оскорбление для нёба и память о великой культуре виноделия! Герцог, — Николай вдруг повернулся в сторону Хемиля, который наблюдал за этой сценой с каменным лицом, но с внезапно вспыхнувшим в глубине ледяных глаз любопытством, — ваш поставщик вин вас нагло обкрадывает, или у него просто нет вкусовых рецепторов?

На мгновение воцарилась тишина. Потом кто-то из гостей сдержанно хихикнул. Скандал — даже такой мелкий и комичный — был лучшей приправой к скучному вечеру.

В наушниках у команды прозвучал тихий, довольный голос Ансельма: «Блестяще, Николай. Идеальное отвлечение. Всем — воспользоваться моментом.»

Пока все взгляды и внимание охраны были прикованы к разгневанному коллекционеру и раздражённому, но вынужденному сохранять лицо герцогу, остальные члены команды пришли в движение.

Герцог ничего не ответил на выпад. Его лицо оставалось гладким, как поверхность горного озера. Он лишь едва заметно — настолько, что это было больше похоже на нервный тик, чем на жест, — поднял руку и сделал легкое, властное движение указательным пальком.

Официант, к которому был обращён взгляд Хемиля, мгновенно материализовался у его локтя, склонив голову.

— Принесите моему дорогому гостю более подобающий напиток, — проговорил герцог. Его голос был ровным, без тени эмоций, но каждый слог висел в воздухе с весом холодного свинца. — Из личного погреба. «Кровавую луну» 150-го года. Без льда.

— Будет сделано, ваша светлость.

Затем герцог повернулся к Николаю. Его ледяные глаза встретились с взглядом коллекционера. Улыбка, появившаяся на его губах, была тоньше лезвия бритвы и такой же опасной.

— Прошу прощения за недоразумение, господин Ван дер Люк, — произнес он, и в его интонации была ядовитая сладость формальной любезности. — Иногда массовое производство берёт верх над подлинным качеством даже в самых уважаемых домах. Мы принесём вам напиток, который вы по-настоящему заслуживаете.

Эти слова не были извинением. Это был выстрел с двойным дном. «Напиток, который вы заслуживаете» — фраза, полная скрытой угрозы и намёка на то, что гость перешёл черту. Но произнесённая с безупречным аристократическим спокойствием, она звучала как высшая степень учтивости.

Николай, старый волк, уловил этот подтекст мгновенно. Его собственная ухмылка стала чуть шире, в ней появился оттенок азарта игрока, принявшего ставку.

— Благодарю вас, герцог, — он кивнул с показным, почти театральным уважением. — Я всегда ценил хозяев, которые понимают толк в… искреннем гостеприимстве. Полагаю, «Кровавая луна» — это как раз тот случай, когда название говорит само за себя. Надеюсь, её вкус будет столь же… запоминающимся.

— Минами, пока Николай отвлекает, давай пройдём в основной зал, — подойдя к девушке и мягко, но уверенно взяв её под руку, заявил Акайо.

Его движение было безупречным — светским жестом сопровождающего кавалера, помогающего даме проследовать через толпу. Его пальцы лишь слегка коснулись её локтя, но в этом прикосновении была вся сосредоточенность и решимость командира, переводящего операцию в следующую фазу.

Минами почувствовала это мгновенно. Она не вздрогнула, но её собственная аура, обычно холодная и ровная, дрогнула, как поверхность воды от брошенного камня. Её взгляд на долю секунды метнулся к Кэзухиро, и в её глазах мелькнуло нечто быстрое.

Трое двинулись через арочный проём в основной зал аукциона, и мир снова переменился.

Если предбанник был холодной, статичной прелюдией, то здесь бился пульс события. Зал представлял собой амфитеатр, опускающийся к центральной площадке — своего рода сцене. На ней стоял простой лекторский пульт из тёмного дерева, а позади, на вращающихся подиумах под стеклянными кубами, покоились первые лоты. Ярусы были заполнены креслами, обитыми тёмно-бордовым бархатом, но большинство гостей предпочитали стоять у балюстрад или в проходах, образуя живую, шелестящую стену.

Воздух был густ от запахов — дорогих духов, воска, нервного пота и электрической статики, исходящей от магических усилителей, разносящих голос аукциониста.