Влажный, промозглый воздух окраины столицы был густ от запаха стоячей воды, гниющих отходов и дешёвого табака. У входа в невзрачное трёхэтажное здание из грязного кирпича, больше похожее на заброшенный склад, курили двое. Их форма была неряшливой, оружие висело небрежно.

— А я ему и говорю: «Иди отсюда, мальчик, покурить дай!» А он, бледный такой, глазёнки округлил и — драпанул! Аха-ха-ха! — Хриплый смех первого охранника, мужчины с шрамом через губу, разорвал вечернюю тишину.

— Ну, ты жжёшь! — флегматично отозвался второй, щурясь на тлеющую сигарету. — Мал ещё, пугаться.

— Вот я про то же! Эй… — Смех резко оборвался. Охранник со шрамом прищурился, вглядываясь в сгущающиеся сумерки переулка. — А это кто?

Из тени, где уже сливались в единую черноту стены, медленно выступала фигура. Она не шла — она *плыла*, беззвучно, будто не касаясь земли. Тёмная, потрёпанная самурайская броня, широкополая шляпа, скрывающая лицо. И главное — длинная катана в ножнах, которую он держал в левой руке, слегка отведя от тела.

— Эй, ты! Кто такой? Чего шляешься, ублюдок? — крикнул шрам, скидывая сигарету и неуклюже хватаясь за автомат на плече.

Фигура не ответила. Не ускорила шаг. Не замедлила. Ровное, мерное приближение было страшнее любой угрозы.

— Ты че, глухой? Я тебе вопрос задал! — уже с ноткой неуверенности в голосе рявкнул второй охранник, поднимая оружие.

— Вали отсюда, пока живой! Последнее предупреждение! — заорал шрам, наводя ствол.

Они ждали — выстрела, броска, слова. Ничего. Только мягкий шорох подошв по грязному асфальту. Расстояние сократилось до десяти шагов. Пять.

— Ну всё, огребаешь! — прохрипел шрам, снимая с предохранителя.

Он не успел нажать на спуск. Не было видно движения. Лишь мелькнула в воздухе тусклая полоса, будто луч света скользнул по лезвию на мгновение. Охранник со шрамом замер. Затем его голова, ровно рассечённая по диагонали от виска к челюсти, медленно съехала с плеч и с глухим шлёпком упала в лужу. Тело, всё ещё сжимающее автомат, по инерции простояло ещё секунду, прежде чем рухнуть.

— Ты чёрт! — завопил второй охранник, отпрыгивая назад и строча из автомата длинной очередью.

Пули с диким рёвом прошили воздух, разбивая кирпичи стены позади… пустоты. Воина там уже не было. Он появился справа, в полуметре, будто материализовавшись из самой тени. Катана снова мелькнула — не удар, а лёгкое, почти небрежное движение, как художник проводит линию. Охранник не крикнул. Его корпус от талии до плеча рассекла идеальная линия. Верхняя часть тела соскользла, обнажив на мгновение кровавый срез, прежде чем оба куска рухнули на землю.

Такеда не оглянулся. Он плавно, одним движением, вложил клинок в ножны с тихим, металлическим шепотом — *«тик-так»*. И шагнул в зияющую пасть входной двери.

Внутри был полумрак и тишина, нарушаемая лишь капанью воды где-то в трубах. Длинный, узкий коридор, освещённый редкими коптящими лампами. Воздух пах пылью, плесенью и… сладковатой химической отдушкой. Такеда шёл по нему, его шаги были беззвучны. Он не скрывался — он просто двигался так, будто звук боялся родиться в его присутствии. Никто не вышел ему навстречу. Система периметра была уничтожена у входа. Остальное, видимо, полагалось на скрытность этого места.

В конце коридора — единственная дверь, массивная, стальная. Такеда приложил к ней ладонь, потом резко толкнул плечом. Замок с внутренней стороны с хрустом поддался.

За дверью открылся другой мир. Ядовитый свет неоновых ламп, давящий грохот басов, густой смог сигарет и наркотического дыма. Это был подпольный бар-клуб. На бархатных диванах полулежали развязные женщины в кричащем белье, мужчины в дорогих, но безвкусных костюмах похабно смеялись, разливая контрабандный алкоголь. На столе у стойки танцевала полуголая девушка, а толстяк с сигарой пытался сунуть ей в стринги пачку кредитов.

Музыка вырубилась внезапно. Гул генераторов сменился давящей тишиной. Все головы повернулись к двери, к силуэту в дверном проёме, с которого капала дождевая вода и… что-то тёмное.

— Это че ещё за ряженый? — пьяно буркнул толстяк с сигарой, с трудом фокусируя взгляд.

Ответа не последовало. Такеда провёл пальцами по цубе (гарде) своей катаны. Медленно, будто пробуждая ото сна.

Это движение, тихое и ритуальное, сработало лучше любой команды. В баре вдруг поняли, кто пришёл. Не полиция. Не конкуренты. Пришла Смерть в самурайской броне.

Раздались крики, вопли. Из-за поясов, из-под столов достались пистолеты, обрезы. Первый выстрел грохнул, звонко ударив в дверной косяк. Это стало сигналом.

Такеда рванулся вперёд. Он не бежал — он *исчезал* в одном месте и появлялся в другом. Его катана описывала в воздухе не дуги, а геометрические фигуры — молнии, зигзаги, спирали. Она не рубила — она *расчленяла*, с хирургической точностью. Клинок пел короткую, отрывистую песню, заглушаемую хлюпающими звуками резанной плоти, хрустом костей, тяжёлыми падениями тел. Пули ловили лишь его послеобраз, впиваясь в стены, в бутылки, в тела тех, кто не успел увернуться. Кровь брызгала фонтанами, заливая бархат, стёкла, неоновые трубки, которые начинали минать, окрашивая бойню в психоделические тона.

Это длилось меньше минуты. Когда Такеда остановился в центре зала, вокруг лежали только обездвиженные, искалеченные тела. Девушки, прижавшиеся к стене, смотрели на него стеклянными от ужаса глазами, не в силах издать звук.

— Валите. Сейчас, — его голос был низким, хрипловатым и абсолютно безэмоциональным. Он не повышал тон. В этом приказе была такая окончательность, что они ринулись к чёрному ходу, спотыкаясь о тела, не оглядываясь.

Такеда прошел через зал, шагая по кровавым лужам, и начал методичный обыск. Он искал не сейфы, не тайники в стенах. Его интересовала архитектура безумия — скрытые ходы, лифты, потайные этажи. И он нашёл его — за зеркалом в подсобке, которое отъехало в сторону от лёгкого нажатия в нужной точке. За ним — узкая лестница наверх, в святилище.

Апартаменты наверху были выдержаны в стиле, кричащем о деньгах и полном отсутствии вкуса. Позолота, кричащие шкуры экзотических зверей на полу, похабные картины в дорогих рамах. И посреди этого — огромный стальной стол, заваленный папками, картами, фотографиями.

— Вот оно, — прошептал Такеда, его глаза выхватили знакомые символы на одной из карт — схемы перемещений королевской гвардии.

*Хлоп. Хлоп. Хлоп.*

Медленные, насмешливые аплодисменты раздались из глубины комнаты. Из-за портьеры вышел человек. Длинные, ухоженные волосы серебряного цвета, падающие на плечи идеального делового костюма. Лицо — утончённое, холодное, с глазами цвета старого льда. Готама.

— Такеда-кун. Какая неожиданная и… смертоносная встреча. Как поживаешь? Надеюсь, не слишком скучал по старым друзьям?

— Готама, — имя прозвучало из уст Такеды как проклятие.

— О, ты помнишь! Тронут до глубины души, — Готама сделал театральный жест рукой. — И позволь угадать цель твоего визита? Эти скучные сводки о передвижениях гвардии? Аукцион Имубэ? Жаждешь знать, куда они перебрасывают свои игрушки?

Такеда молчал, его рука лежала на рукояти меча.

— К великому сожалению, эта информация предназначена не для тебя. Уж извини. Отцовская катана даёт силу, но не право на чужие секреты.

— Если я вырежу твоё сердце, — наконец заговорил Такеда, и его голос был тише шепота, но ядовитее цианида, — информация станет бесхозной. И, следовательно, моей.

Готама усмехнулся, но в его глазах промелькнула тень.

— Прямолинейно, как и твой покойный батюшка. Напоминать, чем для него кончилась подобная прямолинейность?

— Я не он. И сегодня умрёшь ты.

— Сопляк, — холодно бросил Готама, и его руки взметнулись вперёд. — Священные цепи!

Из его ладоней, из наручей, из самого воздуха вырвались десятки сияющих, звенящих цепей. Они не были металлическими — они были сплетены из сгустков энергии, мерцающей мертвенным голубым светом. Они обвили Такеду с головы до ног за миг, сжимая броню, парализуя движение.

— И всё? — Готама разочарованно вздохнул, подходя ближе. — Я ожидал большего. Всё-таки, ты носишь Мифрил. Или легенды врут?

— Идиот, — просто сказал Такеда.

И тогда катана в его руке *вспыхнула*. Не огнём, а внутренним, холодным сиянием, будто в её сталь вдохнули полярное сияние. Цепи, сдерживавшие его, не порвались — они *испарились*, рассыпавшись на сверкающую пыль. Такеда был свободен прежде, чем Готама успел моргнуть.

Самурай ринулся в атаку. Его удар был прост и смертоносен — вертикальный рассекающий удар от плеча. Готама отпрыгнул назад, и из его рук вырвались новые цепи, сплетаясь в энергетический щит перед ним. Меч ударил в щит с оглушительным звоном, и Готаму отбросило через всю комнату. Он влетел в окно, стекло разлетелось бриллиантовой пылью, и он исчез в ночи.

Такеда, не раздумывая, прыгнул вслед.

Они оказались на крышах, в лабиринте слуховых окон и вентиляционных труб. Шёл ледяной дождь. Готама, уже стоявший на ногах на соседнем здании, был бледен от ярости и потрясения.

— Говнюк! Украл у отца клинок и возомнил себя богом? Я развею твои иллюзии в прах!

Цепи атаковали снова — десятками, с разных сторон, пытаясь опутать, пронзить. Такеда не отбивался. Он *танцевал* между ними. Его тело изгибалось, скользило, он переступал через свистящие энергетические жгуты, пропускал их в сантиметрах от лица. Ни одна не коснулась его. Затем он сам контратаковал. Не подбегая, он сделал три быстрых горизонтальных взмаха катаной. В воздухе повисли и понеслись вперёд три полумесяца сжатой энергии — молчаливые, серебристые, режущие дождь.

Готама, кривясь, прыгал с крыши на крышу, уворачиваясь. Клинки рассекали парапеты, антенны, оставляя за собой идеальные гладкие срезы.

— Хватит бегать! Прими смерть как мужчина! — голос Такеды впервые прозвучал громко, прорезая шум дождя.

— Для начала избавлюсь от твоего высокомерия! — взревел в ответ Готама, запрыгнув на водонапорную башню над Такедой. — **Цепи Проклятия!**

На этот раз цепи не просто летели — они сформировали сложную сеть, паутину смерти, накрывающую всё пространство под собой. Увернуться было некуда.

Такеда не стал уворачиваться. Он швырнул свою катану вверх, в самую гущу паутины, со всей силы. Клинок, вращаясь, прошил энергетические нити, но Готама, хихикая, отклонил корпус — катана пролетела в сантиметре от его виска и вонзилась в бак башни позади.

— Аха-ха-ха! Отчаяние? Последняя надежда? Где твой легендарный Мифрил теперь?! — Готама захохотал, осматриваясь. — Подожди… Где ты? Куда пропал?!

Тихий голос прозвучал прямо у него за спиной, прямо в ухо, холоднее дождевой капли:

— Я здесь.

Такеда стоял на узком карнизе башни *позади* него. Он не летел — он просто *был* там. Его мощный удар ногой в спину был точен и неотразим. Готама с выдохом, выбитым из лёгких, полетел вниз, снося по пути водосточные трубы, и с глухим ударом врезался в асфальт переулка внизу, подняв фонтан брызг.

Такеда спрыгнул вниз, мягко приземлившись рядом. Он поднял свою катану, которая сама выскользнула из бака, и подошёл к поверженному врагу. Острие клинка коснулось горла Готамы, чуть врезаясь в кожу.

— Не-не-не может быть… — хрипел Готама, выплевывая кровь. — Я не могу проиграть… не тебе…

— Убивать тебя нет нужды, — монотонно произнёс Такеда. Его глаза, наконец видимые из-под полей шляпы, были пусты, как зимнее небо. — Ты — насекомое. Но и отпустить… нельзя.

— Тогда… скажи… — Готама захрипел, цепляясь за сознание. — Чего ты хочешь? Чем ты лучше отца? Та же наивная вера в «идеальный мир»? Идиоты! Это бессмысленно! Потому что уже есть тот, кто *действительно* изменит всё!

— Кто? — голос Такеды стал острее.

— Тот, кто пользуется силой… самого Бога! — прошептал Готама, и в его глазах вспыхнула странная смесь ужаса и благоговения.

— О ком ты говоришь? Назови имя!

Но ответа Такеда не услышал. Что-то огромное, тёмное и невероятно быстрое врезалось в него сбоку. Удар был чудовищной силы — его отбросило, как пушинку, через весь переулок. Он врезался в стену, и кирпичная кладка треснула. Поднявшись, отряхиваясь, он увидел, как с крыши спрыгивает массивная фигура в чёрном плаще и подхватывает на руки Готаму. Тот что-то прошептал спасителю.

Фигура повернула к Такеде голову, скрытую капюшоном. Из темноты на него смотрели два горящих красных точки.

— Сражайся, воин, — прогремел низкий, механический голос, в котором не было ничего человеческого. — Ибо скоро всё изменится. И мир, который ты знаешь… исчезнет. Пусть слова его не растают, как сон…

И с этими словами фигура с Готамой в прыжке взмыла на крышу и исчезла в ночи, двигаясь с немыслимой скоростью.

Такеда остался стоять под дождём, в развалинах переулка. Его хватка на рукояти меча была белой от напряжения. Он не побежал в погоню. Он знал — это бесполезно. Он смотрел в ту точку, где исчез враг, пытаясь осмыслить услышанное. «Сила Бога»…

Он вернулся в здание, поднялся в апартаменты. Стол был пуст. Ни карт, ни документов. Только пачка фиктивных банковских выписок. Всё ценное исчезло. Поражение? Не совсем. Он получил нечто большее, чем бумаги. Он получил предупреждение. И имя — вернее, намёк на того, чьё имя ещё предстояло узнать.

Он стоял у разбитого окна, глядя на дождь, омывающий кровь с улицы, когда снаружи донёсся голос, знакомый и одновременно неуместный здесь.

— Такеда!

Воин медленно повернулся. В проломе стены, на фоне освещённой дождём улицы, стоял человек. Не враг. Данте.