— Таками, я… больше не могу… — голос Тадаши вырвался прерывистым стоном. Каждая мышца в его теле горела ослепительным белым пламенем, а кости, казалось, стонали под непосильной тяжестью. Пот заливал глаза, солёные капли падали на пыльный камень под его дрожащей ладонью.

— Можешь, — ответ Таками. Его голос был ровным и холодным, как лезвие. Он не стоял над ними — он сидел в тени старого клёна, неподвижный, как идол. — Ты просто не хочешь достаточно сильно.

Братья стояли в стойке на одной руке, но не на ровном полу. Их ладони покоились на неровных, специально подобранных булыжниках, каждый из которых требовал микроскопической корректировки равновесия каждую секунду. Физического баланса было недостаточно.

— Энергия не в мышцах! — прогремел голос Таками, отдаваясь эхом в костях учеников. — **Ки** в опорной руке! Она — продолжение земли! Направь поток, почувствуй, как он стабилизирует сустав за суставом, палец за пальцем! Твой центр тяжести — не в животе. Он в точке, где твоя воля встречается с потоком Ки! Сейчас ты не просто стоишь. Ты удерживаете хаот от распада внутри себя!

Слова были подобны ударам хлыста. Тадаши стиснул зубы до хруста, пытаясь волить эту самую энергию в дрожащую конечность. Он *чувствовал* её — тёплое, пульсирующее течение где-то глубоко внутри. Но направить его было все равно, что пытаться вычерпать реку ложкой. Его сознание скользило, фокусировалось на жжении в мышцах, на боли…

Раздался глухой стук, а затем шорох осыпающейся пыли. Тадаши лежал на спине, беззвучно хватая ртом воздух. Мир медленно переставал плыть перед глазами.

— Десять дополнительных минут в стойке после захода солнца, — последовал вердикт. В голосе Таками не было ни злорадства, ни разочарования. Только факт.

— Да как же… так… — выдохнул Тадаши, ударив кулаком по земле от бессилия.

— Держись… — сквозь стиснутые челюсти прошипел Кэзухиро. Его собственное тело было на грани. Он видел перед собой не камень, а расплывающееся пятно света. Но где-то там, сквозь боль, он пытался ухватиться за ту самую нить — за внутренний поток. Он представлял, как золотистая энергия струится из его центра, спускается по плечу, наполняет руку, делая её не частью тела, а непоколебимым столбом света.

— Ты говоришь с собой, Кэзухиро! — рявкнул Таками, и этот звук врезался в сознание парня, как нож. — Тишина внутри! Диалог ведёт только воля с энергией! Всё остальное — шум!

Концентрация, натянутая как струна, лопнула. Мышцы предательски дёрнулись в спазме. Кэзухиро рухнул рядом с братом, выбив из лёгких весь воздух.

Наступила тишина, нарушаемая только их тяжёлым дыханием.

— Приемлемо, — произнёс Таками, поднимаясь. Его тень накрыла их. — Вы продержались на три секунды дольше, чем вчера. Это прогресс, оплаченный болью. Он чего-то стоит. Теперь — снова.

Братья, не глядя друг на друга, оттолкнулись от земли. Их руки снова легли на неумолимые камни. В этой немой решимости было что-то древнее и сильнее усталости.

***

Тем временем воздух в кабинете Ансельма был густым, почти осязаемым от напряжения. Он пахло старым деревом, ладаном и холодным металлом. Ансельм не смотрел на вошедшего Акайо — его взгляд был прикован к карте, разложенной на столе, где кроваво-красной булавкой был отмечен Цитрониум.

— Садись, — сказал он, не поднимая головы. Его пальцы следили по линии, ведущей к вокзалу Иджи.

Акайо сел, сохраняя выправку, но внутри всё сжалось в тугой узел. Вызов одного означало либо провал, либо задание, о котором не должны знать даже стены.

— «Альфа» вышла на связь, — начал Ансельм, наконец подняв глаза. В них не было привычной отрешённости — лишь сфокусированная, ледяная ясность охотника. — Они нашли Медальон Солнечного Затмения.

Сердце Акайо гулко стукнуло. Легендарный артефакт эпохи Раскола…

— Но их опередили, — Ансельм отложил в сторону нож для бумаг. Звук был негромким, но окончательным. — Королевская гвардия. У них был свой источник. Теперь артефакт везут сюда, на наш континент. Под охраной, какой не удостаивались даже короны принцев крови.

— Перехватить, — выдохнул Акайо не вопросом, а констатацией. Мысли уже просчитывали маршруты, составы, точки уязвимости.

— Именно. Они повезут его через центральный вокзал Иджи. Это транспортный узел, полный чужих глаз и ловушек. Но и возможностей тоже. Ты возглавишь группу. Выезд — завтра на рассвете.

— Есть, — Акайо встал. Правая рука непроизвольно потянулась к эфесу отсутствующего меча. — Состав? Кэзухиро и Тадаши?

— Их готовность оценит Таками, — Ансельм отвёл взгляд к окну, за которым шумела жизнь базы. — Если они не готовы, брать их нельзя. Одна ошибка, одно колебание в такой точке… Цена будет измеряться не их жизнями, Акайо. Цена будет — поражение всего дела. Понятно?

— Понятно, — кивнул Акайо, чувствуя холодную тяжесть этой ответственности. — Я всё выясню.

***

Звуки, доносившиеся со двора, были музыкой усилия и боли. Не ритмичные удары, а хаотичные хлопки, вздохи и отрывистые команды Таками. Братья, мокрые от пота и покрытые серой пылью от камня, стояли перед огромным валуном. Их задача была проста и невозможна: расколоть его, не коснувшись.

— Не толкай воздух! — голос Таками рубил пространство. — **Формируй удар!** Твоя Ки — это не пар. Это жидкая сталь в твоих жилах! Сожми её в кулаке, вытяни в лезвие и отпусти по прямой! Глаза на цель, душа — в точке контакта, которого не будет!

Тадаши, с окровавленными костяшками, в ярости занёс руку для нового удара. Из его ладони вырвался сноп искр и беспорядочный вихрь силы, который лишь отколол очередной кусок от уже изуродованной поверхности булыжника.

— Опять мимо! Ты не сфокусировался! Твой ум уже на полу рядом с твоим телом!

Акайо наблюдал с края площадки, откинувшись на спинку скамьи. Его поза была расслабленной, но взгляд, которым он следил за братьями, был тяжёлым и отстранённым, будто он видел не их, а их тени, проецируемые на какую-то иную, трагичную плоскость.

— Боже, да они же абсолютные нули!

Голос за спиной был на удивление звонким и жизнерадостным, как удар колокольчика в поминальной зале. Акайо не обернулся.

— Привет, Педро.

К нему подсел парень, от которого, казалось, исходило собственное сияние. Невысокий, крепкий, в простой белой майке и штанах, он походил больше на жизнелюбивого фермера, чем на солдата элитного подразделения.

— Это они? Наши потерянные принцы? — Педро присвистнул, наблюдая, как Кэзухиро в отчаянии трясёт онемевшей рукой.

— Они. И они не потерянные. Они — незнающие.

— Им что, базу совсем не ставили? Никто не объяснил, с какой стороны за Ки браться?

— Объясняют сейчас. Ценой собственного достоинства и целостности костей, — уголок губ Акайо дрогнул в подобии улыбки. — Не хочешь помочь? Твоё чувство Ки… оно почти физическое. Для них сейчас это как слепым объяснять про цвета.

— Эй, не преувеличивай! — Педро смущённо почесал щёку, но в его глазах вспыхнул азарт. — Я просто… чувствую её потеплее. Как добрую корову.

— Именно. А они пока только учатся не бояться мычания. Поможешь «доброй корове» их не лягнуть?

Педро уже собрался вскочить, но замер. Его весёлый, открытый взгляд внезапно стал острым и проницательным. Он пригляделся к Акайо.

— Слушай, а у тебя-то морда совсем битая. Что случилось? Задание?

Акайо отвёл глаза.

— Всё в порядке.

— Да брось. Ты на них смотришь, будто на приговорённых. Или будто видишь за их спинами других, кого уже не вернуть, — Педро говорил тише, его обычная бодрость куда-то испарилась. — Это про Мидгард?

Тишина повисла между ними. Далекий крик Таками («Не думай о боли! Думай о камне!») казался сейчас из другого мира.

— Иногда кажется… что я завёл их в клетку, — тихо, почти неслышно, сказал Акайо. — Что надо было спрятать, закопать, растворить в мире. А не тащить на войну.

— Клетка? — Педро покачал головой, и в его движении была странная, взрослая твердость. — Акайо. Ты посмотри на них. Они не затравленные звери. Они — **мечи**, которые только вынули из ножен. Ты мог бы запереть легендарный клинок в сундук, боясь, что он заржавеет или поранит. А можно — отдать в руки тому, кто будет сражаться за что-то правое. Они пошли за тобой, потому что ты показал им не клетку. Ты показал им **причину**. Как и всем нам.

— Но в Мидгарде они…

— В Мидгарде был бой, — мягко, но неумолимо перебил Педро. Его голос звучал не как у болтливого парня, а как у человека, видевшего свою долю смертей. — А в бою гибнут. Не ты их туда послал. Они выбрали идти. Винить себя за честный выбор других — это всё равно что винить дождь за то, что он идёт. Бесполезно. Смотри не назад, а вперёд. Эти двое — живы. Они дерутся. Они — твой шанс исправить то, что, как тебе кажется, ты упустил тогда.

Акайо смотрел на него, и каменная маска на его лице дала трещину, обнажив усталость и боль.

— Когда ты успел вырасти, деревенский парень?

— Я не рос, — Педро снова засветился своей солнечной улыбкой, сбрасывая груз серьёзности. — Я просто не забываю, за что мы тут все маемся. А оно того стоит. И они того стоят, — он кивнул в сторону братьев. — Дай им срок. И, считай, у тебя появится пара своих личных богов войны. А нам всем это ох как пригодится.

Он легко, как перышко, перепрыгнул через ограждение и направился к измождённым братьям, уже крича на ходу своим заразительно-бодрым голосом: «Эй, богатыри! Давайте-ка я покажу вам фокус, как превратить эту кучу булыжников в конфетти без единой царапины на руках!»

Акайо остался сидеть, глядя ему вслед. Гнёт вины не исчез. Но теперь у него, как у загнанного в угол зверя, появилась точка опоры — не для того, чтобы сбросить груз, а чтобы развернуться и нести его дальше, туда, где его ждали братья, которым он был нужен живым и сильным.