Теперь, оглядываясь назад, Рафель понимал: это была наивная влюблённость детства. Даже назвать это «любовью» в полной мере нельзя. И всё же — не существует другого слова, способного описать то чувство.

С годами он всё больше забывал о событиях своего детства. Это было естественно. Он был слишком мал тогда, и с каждым годом воспоминания настоящего затмевали прошлое. Однако почему-то именно те чувства и воспоминания, связанные с тем временем, становились лишь яснее.

Почему? Из всех воспоминаний — почему только те, что связаны с Эйнсией, продолжают всплывать так отчётливо? Кто-то сказал бы, что всё, что случается в детстве — всего лишь ребяческое легкомыслие, которое можно легко отмахнуть и забыть. Но с годами его чувства становились только глубже и серьёзнее, и он никак не мог счесть его чем-то незначительным.

Они расстались до наступления весны, когда им было шесть. С тех пор не виделись ни разу, лишь изредка обменивались письмами — и всё же…

Он не понимал, почему каждый раз, когда писал письма, его охватывало странное волнение. Не понимал, в чём причина.

Лишь знал, что всё началось в тот день, когда она с доброй улыбкой протянула ему звезду… Когда отдала ему половину своей. Так легко, как будто это было само собой разумеющимся.

С какого-то момента, перестав получать от неё ответы, он начал искать этому причины. Наверное, ей тяжело, ведь живёт одна, вдали от семьи, в храме. Она, должно быть, ужасно занята. Настолько, что просто нет времени ответить. Он повторял это снова и снова, пытаясь унять тревогу, которую сам не мог объяснить.

Прошло уже несколько лет с тех пор, как пришло последнее письмо от неё, но даже сейчас, живя своей обычной жизнью, он время от времени задумывался:

"А как она сегодня? Не был ли у неё тяжёлый день? Не плакала ли она в одиночестве?"

Когда они впервые встретились, Эйнсия была не по возрасту взрослой и, чтобы не огорчать родителей, сдерживала слёзы — значит, и сейчас всё переживаешь в одиночку. Это вызывает одновременно улыбку и досаду. Тот день, когда она весело каталась на качелях, а он, глупо соревнуясь, сцепился с ней — не уступил пустяк и до сих пор об этом жалел.

Если бы всё повторилось, он бы отдал ей всё, что только захочет. Жаль только, что даже встретиться с ней стало невозможным.

Он вспоминал тот день, когда видел её в последний раз: она вытерла слёзы рукавом, улыбнулась через силу и бодро попрощалась. И потом не раз представлял, какой Эйнсия стала, повзрослев.

Это вошло в привычку — настолько, что теперь видел её повсюду: на улице, за обедом, во время разговора с родными. Он думал о ней так часто, что даже когда Эйнсия появилась прямо перед ним, он не мог понять — это реальность или просто очередной плод его воображения.

— Я, как обычно, подумал, что просто снова вообразил тебя…

Эйнсия потеряла дар речи от его искреннего признания, и в то же время у неё запылало лицо. Он ещё с детства был способен говорить подобные смущающие вещи с такой лёгкостью, и, похоже, до сих пор не изменился.

— Прости… Я не игнорировал тебя. Мы с дядей приехали только сегодня утром и ещё не успели услышать новости о тебе.

— …Значит, ты не ответил на письмо из-за этого?

— Письмо? Какое письмо?

Рафель вопросительно посмотрел на неё, будто впервые об этом слышал. И только теперь Эйнсия поняла: он не не захотел отвечать, а просто не смог.

— Я прочла твоё письмо, которое ты отправил четыре года назад… и ответила на него только сейчас.

— Я даже не слышал, что оно вообще пришло.

Рафель нахмурился, ведь не мог понять, о чём речь. Если бы письмо действительно пришло в особняк, ему бы сразу сообщили. Ведь все знали, как долго он его ждал. Но когда он прибыл домой, ни вестей, ни письма он так и не получил.

— Ладно. Главное, что ты не нарочно не ответил.

— Конечно нет. Это недоразумение, Эйнсия.

— Знаю. Я верю тебе.

Смотря на то, как Рафель поспешно пытается оправдаться, Эйнсия не сдержала улыбки. Она просто не могла ему не верить, ведь с террасы и до сих пор он не сводил с неё взгляда, полного искренности. Когда она поняла, что всё это было лишь недоразумением, вся обида и горечь, копившиеся в сердце, растаяли без следа.

На её улыбку Рафель ответил лучезарной улыбкой как в детстве. Казалось, он, наконец, увидел перед собой настоящую Эйнсию.

— Пойдём.

Рафель подал ей руку и повёл со сцены, а затем предложил пройти вместе на террасу.

Это предложение оказалось как нельзя кстати, и Эйнсия без промедления пошла с ним. Покинув бальный зал, она могла не беспокоиться, что кто-то другой пригласит её на танец.

Но лишь много позже Эйнсия узнает, что это предложение Рафеля было хитроумной уловкой, чтобы не дать ей станцевать с наследным принцем.

На террасе они долго говорили, делясь новостями и тем, что не успели сказать за прошедшие годы.

— Так этот подарок, который был у тебя… он действительно для моей сестры?

— Да. Я сама выбирала. Надеюсь, ей понравится.

— Передай лично. Ей понравится.

— …Лично?

— Да. Лучше всего — прямо завтра.

Эйнсия немного растерялась от такой стремительной, даже ветреной спонтанности, но отказывать не стала — ведь ей хотелось увидеть всех в особняке герцога.

* * *

— Хаа…

Сердце Эйнсии билось слишком тревожно — она не могла справиться с волнением.

Всё потому, что сейчас она находилась в имении герцога — величественном до такой степени, что от него веяло почти давящей мощью. С тех пор как она проехала главные ворота, прошло уже немало времени, а до места назначения она так и не добралась. Вот оно какое… владение Хейлосов. Эйнсия снова ощутила на себе весь масштаб их величия.

"Интересно, как все изменились? Как поживает герцог? А герцогиня? На кого больше похожа младшая сестра Рафеля — на отца или мать?"

В глубине души ей почему-то очень хотелось, чтобы девочка была похожа именно на герцогиню. Ведь госпожа Разель всегда была доброй, нежной и невероятно обаятельной.

— Мы приехали.

Погружённая в мысли, Эйнсия даже не заметила, как экипаж остановился, и кучер объявил о прибытии. Она глубоко вдохнула и, перешагнув порог кареты, ступила на землю перед особняком. Задрав голову, она взглянула на его фасад. Он отличался от того, что она помнила в детстве. Это было неудивительно — после пожара, случившегося 13 лет назад, здание сильно пострадало, и позже его капитально восстановили. Когда Эйнсия уезжала, ремонт только начался, так что завершённую реконструкцию она видела впервые. В памяти всё смутилось, но теперь особняк казался ей куда более прочным и даже более роскошным, чем прежде.

— Надеюсь, ей понравится… — Эйнсия неуверенно пробормотала себе под нос, перебирая пальцами упаковку с подарком.

Стоя перед роскошным особняком, она вдруг почувствовала, что её скромный презент выглядит уж слишком жалко на таком фоне. И в этот момент…

Тяжёлые створки парадной двери — не меньше трёх метров в высоту — распахнулись с глухим звуком, и изнутри, развевая густыми каштановыми волосами, выбежала женщина.

— Эйнсия!

Эйнсия узнала её с первого взгляда. Как её вообще можно забыть? Это была та, кто в этом доме стала ей словно матерью. Та, кто любила её безгранично, с нежностью заботилась о каждом дне… Та, кто первой показала ей, что плакать — это не стыдно. Что не обязательно всё терпеть.

— Госпожа Разель…

Влажный от слёз голос дрогнул. В груди защемило так же, как в тот день, когда она впервые за долгое время вновь увидела лица своих родителей после ухода из храма.

— Эйнсия… Сколько же лет прошло. Я так счастлива видеть тебя снова.

Глаза Разель тоже покраснели от нахлынувших чувств. Перед ней стояла повзрослевшая Эйнсия — уже не тот маленький, хоть и смышлёный ребёнок, а зрелая девушка, похожая на Рафеля. Та, что прошла через всё… и всё же пришла — выросшая, сильная.

— Я так скучала по тебе…

Разель крепко обняла Эйнсию. Тепло провела рукой по её хрупкой, дрожащей спине. Такая сильная, такая родная.

— Я тоже… Я правда так хотела вас увидеть. Простите, что пришла так поздно.

— О нет, не говори так. Спасибо тебе, что пришла.

Поглаживая Эйнсию по спине, Разель наконец отпустила её, чтобы посмотреть в глаза. И вот — прямо перед ней ясные голубые глаза.

— Теперь ты уже одного роста со мной.

Разель, раньше склонявшаяся вперёд, теперь вдруг оказалась на одном уровне с ней.

— Не плачь, ладно? Мы ведь так давно не виделись — неужели всё должно закончиться на слезах?

С мягкой улыбкой она достала носовой платоки протянула его, чтобы вытереть слёзы, скопившиеся в уголках глаз Эйнсии.

— Спасибо…

Эйнсия снова ощутила комок в горле. Её так тронуло, что Разель осталась такой же доброй, как прежде… Но она сдержалась. Потому что хотела, чтобы герцогиня видела только её улыбку — чтобы перед ней она была сильной, уверенной.

Разель, увиденная вновь спустя столько лет, почти не изменилась. По-прежнему тёплый взгляд зелёных глаз — как весеннее солнце. По-прежнему ласковая, изогнутая вверх улыбка. И внешность, всё та же. Такая же красивая, как тогда. Разве что теперь от неё без слов веяло истинным достоинством — благородством, которое ощущалось одним только её присутствием.

— Тётя, а вы долго ещё собираетесь держать её на пороге?

Голос прозвучал неожиданно, и, подняв глаза, Эйнсия увидела Рафеля.

Он стоял, облокотившись на дверной косяк, скрестив руки на груди. На его лице играла ленивая улыбка — точь-в-точь как у кота, мирно греющегося в лучах полуденного солнца.

— Ах, точно! Совсем забылась. Эйнсия, заходи же скорее. Ты, должно быть, устала с дороги.

— Нет, что вы. Я добралась очень быстро.

Разель поспешно жестом пригласила гостью войти, и Эйнсия сделала шаг вперёд, следуя за ней.

— Ух ты…

И в ту же секунду послышался восхищённый голос — будто кто-то увидел нечто необыкновенное. Голос был настолько милым и звонким, что пройти мимо него было невозможно. Эйнсия тут же обернулась в ту сторону, откуда он доносился.

Тогда из-за спины Рафеля осторожно выглянул крошечный человечек. Уложенные в два хвостика чёрные волосы, глаза того же алого цвета, что и у Рафеля.

— Пливет...

Девочка сжала ладошками его штанину и, хлопая огромными глазами, осторожно поздоровалась.