Он положил Разель на кровать, не выказывая ни усталости, ни замешательства — всё это время его губы так и не отрывались от её губ.

Когда Разель оказалась на кровати, получилось так, что теперь она возвышалась над Честером, словно смотрела на него сверху. Их дыхание по-прежнему было сбивчивым и жарким, и, переплетаясь, наполняло воздух томным жаром. Поцелуи становились всё глубже, насыщеннее, сливаясь в нечто почти вне времени — так, что казалось, пусть всё замрёт в этом мгновении.

Сколько времени прошло, сказать было трудно.

— Ха-а…

Когда их губы наконец разомкнулись, Разель медленно открыла глаза. Ей и не нужно было смотреться в зеркало, чтобы понять, что помада, которую она нанесла утром, давно стёрлась — любимый оттенок теперь отпечатался на губах Честера.

Встречаясь с его затуманенным, будто опьянённым взглядом, она подняла руку и осторожно пальцем стерла помаду с его губ. Мягкое прикосновение к его губам отозвалось ощущением тепла на кончиках пальцев, и она невольно сглотнула.

Было что-то странно волнующее в том, как он смотрел на неё с глазами, затуманенными страстью, с растрёпанными волосами, красными от жара ушами и помадой на губах, словно украденной у неё.

Сейчас он был неприлично соблазнительным. Одного только взгляда хватало, чтобы по спине прошел ток. В его зрачках не оставалось ничего, кроме жгучего желания к ней, настолько острого, что даже пальцы начинали покалывать. Он был куда более соблазнительным, чем в моменты пьяной капризности.

— А… — Разель тихо застонала, когда Честер вдруг поцеловал её пальцы, которыми она пыталась стереть помаду. Это щекотало. Он, не отрываясь, целовал её руку, следуя за каждым движением пальцев, отчего она так и не смогла нормально закончить то, что начала.

— Щекотно! Ха-ха-ха! — в конце концов она не выдержала и рассмеялась. Её глаза, изогнувшиеся в тонкие полумесяцы, сияли мягким светом, делая её особенно очаровательной.

— Ты сейчас… соблазняешь меня?

Честер, не отрываясь, смотрел на смеющуюся Разель и выдохнул почти болезненно. Он чувствовал себя так, будто попал под действие чар, словно выпил любовное зелье и вот-вот сойдёт с ума.

— А если да? — она медленно приподняла уголки губ, отвечая с лёгкой улыбкой.

Конечно, она вовсе не собиралась его соблазнять, но, глядя на него — тяжело дышащего, едва сдерживающего себя — неожиданно захотелось немного поддразнить. Её рука сама потянулась к его рубашке: на ней была только короткая сорочка, тогда как он всё ещё оставался в одежде — несправедливо.

— Я…

— Нет, позвольте мне, — Разель мягко, но решительно остановила его, когда Честер, не выдержав, потянулся, чтобы самому расстегнуть рубашку.

Затем медленно, нарочито неторопливо, начала перебирать пальцами пуговицы. Он хотел как можно скорее избавиться от одежды, но, видя, с каким сосредоточенным видом она медленно оголяет его, лишь сдавленно застонал, окончательно сдавшись.

Под тихий шелест её движений полы рубашки всё больше расходились, пока, наконец, последняя пуговица не поддалась, и перед ней открылся его торс — тот самый, который она мельком видела в их первую брачную ночь.

Она опустила взгляд, невольно дрогнув ресницами, и медленно провела пальцами по его обнажённому телу. В отличие от её мягкой, податливой кожи, его тело было крепким, словно выточенным из камня.

Горячее, живое, но одновременно неестественно твёрдое — чуждое привычной мягкости человеческой кожи. Её рука скользнула ниже, вдоль очерченных мышц, и именно в этот момент…

— А-а… — Разель тихо вздрогнула: Честер вдруг подхватил её за ноги и одним движением поднял на руки.

Она вновь повисла в воздухе, вцепившись руками в его плечи.

— Похоже, моей жене нравится не только моё лицо, но и тело, — выдохнул Честер, голос его, приглушённый возбуждением, прозвучал хрипло и напряжённо.

Прежняя сдержанность исчезла с его лица без следа — и без того едва сдерживаемое желание вспыхнуло сильнее, стоило ей дотронуться до него. Он торопливо, но с предельной осторожностью, чтобы не причинить ей вреда, уложил её на кровать. От жара, исходящего от него, кабинет стал душным, как никогда прежде.

— А вы не знали? Мне нравится и то, и другое, — мягко рассмеялась Разель, глядя на Честера, что теперь оказался сверху.

Она любила его — и особенно в такие моменты, когда он, охваченный страстью, всё же старался не навредить ей, быть бережным и внимательным, как всегда. Его доброта была неотъемлемой частью того, что заставляло её сердце так трепетать.

Она медленно провела рукой по его щеке, ощущая под ладонью жар его кожи — почти такая же горячая, как и её.

Вглядевшись в его лицо, Разель отметила, как он красив и как неизменно, изо дня в день, смотрит только на неё. Его чувства были ясными, как безоблачное небо, и от этого сердце в груди затрепетало с новой силой.

— Значит, мне стоит использовать по максимуму и лицо, и тело, — улыбнулся Честер, перехватывая её ладонь и осторожно касаясь губами каждой фаланги её пальцев.

Быть может, именно для таких моментов и придумано слово «опьянение». Близость её тела, едва уловимый аромат, исходящий от кожи, и бархатистая мягкость прикосновений окончательно затуманивали разум.

Дыхание его участилось, сознание затопила волна почти болезненного возбуждения — всё в ней его манило, завораживало, притягивало. И он не мог отвести от неё взгляд — уже не мог, даже на миг. Она завладела им полностью. До такой степени, что хотелось обладать ею целиком.

— Веразель.

Алые, полные желания глаза Честера вспыхнули опасным светом, а низкий, хрипловатый голос прозвучал так, будто он стоял на краю обрыва, готовый сорваться в любой миг.

Разель не могла не понять, что означал этот голос, и потому обвила руками его шею, притянув ближе. В ту же секунду его губы накрыли её губы, поглотив их в жадном поцелуе, что тут же стал глубоким, почти безумным. Их дыхание, всё более учащённое, переплелось, сливаясь в единый жар.

Его большая ладонь медленно скользнула к плечу, и, легко потянув за тонкую бретельку, он начал стягивать с неё тонкий шёлк.

* * *

Тем временем Эйнсия и Рафель прятались за пианино, установленным в дополнительном зале на первом этаже особняка. Они обошли немало мест, но это оказалось самым удобным, чтобы спрятаться вдвоём.

— Разель же уже ищет нас, да? — прошептал Рафель, плотно прижавшись к Эйнсии, и принялся перебирать губами, словно жевал слова.

— Наверное, — отозвалась Эйнсия, бросив беглый взгляд на неожиданно появившийся «хвостик» рядом с собой и едва слышно вздохнув. Конечно, спрятаться в одиночку было бы проще, но справиться с Рафелем она никак не могла — да и отказать ему, когда он так мило настаивал на совместной игре, тоже было жаль.

— Когда она уже придёт? Хочу, чтоб скорее!

— Будет лучше, если она не придет и не найдет нас, — буркнула Эйнсия, бросив на него косой взгляд, пока тот сидел на корточках. Сколько бы Рафель ни играл в прятки, похоже, правила игры он так и не усвоил. Важна ведь не сама игра, а то, чтобы не быть найденным в течение времени... но, судя по всему, для него сам факт «прятаться» уже приносил удовольствие.

— Хмм~ Сияй, сияй звездочка...~

— Тсс!

Когда Рафель, повеселев, начал напевать себе под нос, Эйнсия, испугавшись, поспешно приложила палец к губам.

Они ведь не собирались развешивать объявления с просьбой «Найдите нас», но Эйнсия всё равно начинала нервничать — вдруг их укрытие всё-таки обнаружат?

— Тсс! Хе-хе-хе...

Но Рафель, будто не замечая её беспокойства, лишь беззаботно улыбался. Ему просто нравилось это мгновение — быть рядом с Разель и Эйнсией, играть вместе с ними, ощущать себя частью чего-то по-настоящему тёплого.

В тот день, когда он получил от неё в подарок кристалл, то дал себе слово: отныне он станет для Эйнсии её звездой. Будет рядом всегда, как звезда на небе — чтобы она не грустила и никогда не чувствовала себя одинокой, ведь звездами можно любоваться бесконечно.

— Эх... — Эйнсия тяжело вздохнула, глядя на него.

Ей казалось, что финал этой игры уже предрешён. Ну кто ещё в прятки поёт песни про звёзды?

— А почему тебе так нравится звёзды?

— Они же всегда так ярко светят, — ответил Рафель с привычной детской простотой, и её это ничуть не удивило. Такой ответ вполне можно было ожидать. Звёзды — яркие, красивые, их любят все дети. Но следующая его фраза всё же заставила её вскинуть голову и удивлённо наклониться к нему.

— И потому что они есть у всех .

— Что?

— Звёзды есть у всех, но у каждого — разные. Вот почему мне они нравятся.

Ответ по-прежнему был немного туманным, и Эйнсия переспросила:

— У всех есть звёзды?

— Ага. Вот тут, вот, — Рафель коротким пальцем указал на её глаза.

— Глаза — это звёзды?

— Ага. Разель так сказала. Это — звёзды.

Рафель всё ещё помнил, как Разель, легко прикасаясь к его глазам, сказала, что в них живут звёзды.

«В глазах Рафеля есть звезды. Они сверкают.»

И в тот миг её собственные глаза, сверкающие, словно ночное небо, тоже казались звёздами.

В тот день Рафель навсегда запечатлел свою особую звезду в сердце. Со временем он понял, что звёзды бывают не только жёлтыми — глаза, в которых они живут, у каждого окрашены по-своему, и даже если цвет кажется похожим, форма звезды внутри всё равно отличается.

И именно это делало их особенно красивыми. Зелёная звезда Разель, алая звезда дяди Честера, оранжевая звезда Тии — все они сияли по-разному, каждый своим особенным светом.

— Та-да! — Рафель подался вперёд и почти уткнулся носом в лицо Эйнсии. Он очень хотел рассказать ей — даже если его, звезды, рядом однажды не окажется, у неё всё равно останется её собственная, удивительно красивая звезда.

— Ты чего?.. — Эйнсия отпрянула, чуть удивлённая, а Рафель заулыбался до ушей и возбуждённо произнёс:

— Видишь? Голубая звезда! — Он указал на её глаза. Эйнсия сперва посмотрела на него с выражением «что за бред?», но, заметив в его сверкающих зрачках своё отражение, на мгновение застыла. Её синие глаза действительно мерцали, словно крошечные небесные звёзды.

— В звезде Эйнсии видно и мою звезду! — сказал Рафель, не отрывая взгляда от её глаз, и ослепительно улыбнулся. В этот миг в глазах Эйнсии что-то дрогнуло — ведь в этих зеркалах они оба разглядели звёзды друг друга.

— Сверкай-сверкай, голубая звезда, ярко сияй~ — Рафель, видимо, уже закончив с осмотром, резко обернулся и вновь запел, на этот раз переделав слова: теперь он пел не про маленькую, а про голубую звезду.

Эйнсия молча наблюдала за ним, но, в отличие от прошлого раза, не сделала ни единого замечания сидеть тихо.

По какой-то причине сейчас она не могла прямо посмотреть на Рафеля. Вместо этого она спрятала своё лицо в собственных коленях, крепко обняв их руками, и лишь её уши, окрашенные в лёгкий румянец, выдавали охватившее её смущение.

Прошло немного времени. Рохан, долго блуждавший по особняку в поисках детей, наконец-то нашёл их, притаившихся за пианино. Он устало выдохнул, но, взглянув на спрятавшихся, невольно улыбнулся — усталость как рукой сняло.

Рафель и Эйнсия сладко спали, прислонившись друг к другу и обнявшись так, будто всегда были самыми близкими звёздами в ночном небе.